— Вы куда, молодой человек? — обратилась вахтёр к мужчине. — Вы родитель?
— Что? Ну да… да, я родитель. Где у вас тут фламенко танцуют?
Женщина подозрительно посмотрела на Леонардо.
— Обучают. Балетный класс, сто тридцать четвёртый кабинет, — сухо сказала женщина и укоризненно прошептала вдогонку: — Папочка… такого самого водить нужно… за ручку.
Мужчина через две ступеньки взлетел на второй этаж.
Стены были здесь увешены разнообразными снимками: сцены из детских спектаклей, концертные выступления детей, награждение победителей танцевальных и хоровых конкурсов. В просторном холле располагалась фотогалерея «Край родной». А по длинному коридору в промежутках между дверей учебных классов он обнаружил фотопортреты руководителей детских кружков. Медленно скользя взглядом по лицам на снимках, мужчина нашёл справа от двери в балетный класс портрет Софии. Леонардо остановился и принялся разглядывать лицо женщины на фотографии. Ему казалось, будто он видит это лицо впервые. И одновременно каким-то внутренним чутьём Леонардо понимал, что связан с нею узами далёкого неведомого прошлого, что роднее в этом мире у него никого нет. И тут даже не влечение, молодость. Как же это вышло? Зачем? Откуда такая зависимость? Намеренно он отошёл и прицелился взглядом с противоположной стены. Затем стал разглядывать снимок с другого ракурса. С какой бы стороны Леонардо ни взглянул, глаза Софьи будто следили за ним. Блеск этих глаз выдавал эмоциональную, ранимую натуру. И чтобы это распознать, вовсе не обязательно было иметь художественное образование. Но Леонардо видел в этих глазах нечто большее. «Свешникова София Владимировна, руководитель танцевальной студии „Фламенко“» — отсвечивала надпись внизу под портретом. «Свешникова… Свеча. Свет… Свет в окне», — раздражённо огрызнулся художник сам с собой и резко дёрнул на себя ручку двери. Дверь не поддалась.
— Молодой человек! Папаша! Занятие закончится через полчаса.
Вахтёрша не поленилась подняться на второй этаж. Любопытство взяло верх, такого взлохмаченного стилягу… недотёпу она не видела раньше среди родителей, бабушек и дедушек. «Что это за чудо такое к нам пожаловало», — недоумевала женщина. Леонардо, отмахнувшись от навязчивой вахтёрши, нервно постучал. Дверь приоткрылась, и он увидел сосредоточенное лицо Сонечки.
— Ты почему не берёшь телефон, я даже адреса твоего не знаю.
— Флорео от себя, плечо в первой позиции. И-и-и! Начали! — чётко проговорила женщина в зал и обернулась к Леонардо: — Что-то случилось? У меня ещё полчаса.
— Я буду ждать тебя в кафе на углу, — его рука инстинктивно потянулась к запястью женщины.
— Не здесь!! Хорошо, — она обернулась в зал, — осанку держите! Где опять глаза? Почему в пол? Глаза прямо смотрят!
Мужчина попытался заглянуть за её плечо, но Софья предусмотрительно потянула ручку на себя, дверь захлопнулась.
Прождав более часа за столиком кафе, художник вернулся. Стоя на входе в здание, Сонечка разгоряченно что-то внушала начинающей полнеть молодой женщине, а одетые по-зимнему вспотевшие дети оголтело носились вокруг, выделывая разные па и выкрикивая что-то друг другу. Заметив боковым зрением Леонардо, Софья быстро свернула разговор и направилась к выходу.
— Если ты всегда так расстаёшься со своими мамочками, твои два часа превращаются в четыре, — Леонардо заглядывал Софье в глаза, в его тоне не было раздражения.
Он так соскучился. После месячной разлуки мужчина будто впервые рассматривал родные черты, касался пальцами её одежды. В груди он ощутил знакомый жар.
— Я заказал нам коктейли… слабоалкогольные.
Софья подхватила Леонардо под руку. Вся работа над собой улетучилась вмиг, была забыта, как надоевшая приторная пилюля. Она вновь жила, жила всем своим существом, с наслаждением вдыхала грудью морозный колючий воздух. Будто летела сама над собой. «И как такой бред только мог прийти мне в голову?» — подумала Софья и крепко сжала сильную руку под сукном пальто.
***
Лео плохо помнил себя ребёнком. Да и вспомнить особо было нечего. Помнил, что всегда был предоставлен самому себе. Родители играли в местном театре. Они частенько после вечернего спектакля вваливались в их квартиру всей труппой. Дверь в детскую в такие вечера запирали снаружи на ключ, но запах сигаретного дыма проникал сквозь стены, его невозможно было спрятать. Лео вспомнил бы этот запах и через сто лет. Бывают у нас такие якорьки из детства или юности. Принесёт случайный ветерок вдруг знакомый запах из прошлой жизни, или откуда ни возьмись всплывёт из непроходимых глубин памяти до боли знакомый мотивчик, будто мираж… оазис в пустыне. И ты уже не здесь. Ты распят, тебя нет. И невозможно понять, какой сейчас год и ты ли это на самом деле. На какое-то мгновение оказываешься в совершенной пустоте.
До пяти лет с ним оставалась бабушка. Потом она умерла, но ему не сообщили, чутьё подсказало. Уже тогда было познано одиночество, словно сиротство… и ещё ненужность. После бабушки целый год Лео забирала из детского сада соседка Настя. Он часто засыпал в её квартире на маленьком диванчике под монотонное воркование грудного низкого голоса девушки. Настя училась в медицинском институте и запоминала латинские названия, тихонько распевая их на разные голоса. Накормив мальчика, она укладывала его на свой диван, укрывала пледом. Сама садилась рядом на пол, поджав под себя ноги, брала большую толстую тетрадь и, закрыв глаза, начинала нараспев говорить чуднЫе слова, изредка подглядывая в узкую щёлочку между нижним веком и пушистыми ресницами. Леонардо наблюдал эту картину снизу, незаметно рассматривая, как дрожали ресницы девушки, и представлял её глаза перевёртышами.
— Я вижу твои глаза вверх ногами, — шептал он ей сквозь сон.
— Спи… — Настя подносила ладошку к его глазам, стараясь не смотреть в свою тетрадь.
Спустя годы отчётливо припомнить девушку он уже не мог. Её образ прятался в нём будто за стеклом, которое запотело от горячего дыхания. Он видел её внутренним зрением, помнил запах шерстяного клетчатого пледа, шершавость её руки и, конечно же, голос — то тёплое грудное воркование, похожее на голубиное. В целом это воспоминание было уютным, как парное молоко. И ещё он помнил, что так явно представлял себе, как нарисует её глаз вверх тормашками, отдельно от всего лица, как тщательно будет прорисовывать каждую ресничку. Лео тогда казалось, что нет ничего проще. Нужно только представить это, но не умом. Представить точкой, которая находится чуть ниже пупка… Вот так, ещё немного, он слышит её воркование, и рисунок сам собою возникнет на безупречно чистом листе.
А ещё он отчётливо помнил девочку, которой нёс огромный увесистый ранец. У подъезда она обернулась к нему, взяла свои вещи и неожиданно поцеловала его в нос. Мальчуган смутился, часто заморгал и побежал прочь. Он боялся, что она вдруг услышит, как бьётся его сердце, словно молотком отдаваясь в голове и где-то в животе. Жизнь оторвала его от Насти так же безжалостно, как и от бабушки. Родители переехали в Саратов. Они безудержно колесили по всей стране в надежде отыскать свой театр. Леонардо только начинал привыкать к новым сверстникам, как назревал следующий переезд. В девятом классе он жёстко заявил отцу: «Я больше с вами никуда не поеду». И неизвестно, чем всё это бы закончилось. Двусторонняя пневмония как протест, крик души — отрезвила неуёмных родителей. Лео пролежал тогда в стационаре около пяти месяцев. И причиной тому была уже не пневмония. Это было явное психосоматическое расстройство. Но как порой оборачивается жизнь. Именно здесь он встретил Андрея Владимировича — преподавателя рисунка художественного училища. Здесь он сделал свои первые наброски из окна больницы. Мать, серьёзно испугавшись за жизнь сына, предвосхищала каждое его желание. Но время ушло, трудно было отстроить надломленный мостик между ними. Сердце мальчика не откликалось на её запоздалые чувства. Леонардо был всецело поглощён рисованием. Это состояние отрешённости было новым для него, внезапным. Оно проявилось вовне, но он точно знал, что сформировано и оформлено это состояние было намного раньше — с самого детства. Оно шло из самых глубин, будто существовало ещё раньше его самого. А болезнь была только спусковым крючком для назревшей и вырвавшейся наружу лавины. Всё, что было прожито, скоплено, выстрадано, поднялось в нём с такой неудержимой силой, наполнило существование смыслом, вылилось из глубин и обозначило всем и ему самому его суть. До окончания школы Леонардо посещал Андрея Владимировича. Сначала они встречались в больнице, но постепенно юноша стал своим в семье учителя. Художник разглядел в мальчике тонкую, глубокую натуру. Его дерзкие образы выплёскивались на холст из какого-то неведомого бездонного знания. Мальчугану не хватало классической школы, но он выдавал смелые, нестандартные решения. Так бывает в спорте, делаешь всё не по канонам и выигрываешь. Леонардо поступил в художественное училище сразу на второй курс, сдав экзамен за первый экстерном. А после третьего курса его картины уже выставлялись на вернисажах в Питере и Москве. Их быстро раскупали, а о самом художнике заговорили в высоких кругах столицы, Леонардо получал заказы от влиятельных популярных особ. Ещё тогда он задумал свою картину-мечту. Ту самую, которая пылилась, теперь прячась от него самого за закрытой дверью на втором этаже мастерской, которую так хотела увидеть София.
Выйдя на улицу, Софья инстинктивно посмотрела вверх.
— Господи, как же некстати! Свет забыла выключить! Подожди меня здесь.
— Не нужно, я сейчас ей скажу, выключит. В конце концов, это её работа.
[justify]— Я сама. Ты не заметил, как она на тебя зыркнула, я быстро, — София поспешила
