вернуться, войти в этот ритм, это чередование встреч и разлуки, снова вознести себя на алтарь покорности и вечного ожидания. Иными словами, до того как я наткнулся на это окно, я и не помышлял о бунте, о бегстве из плена. Мне даже не приходила в голову мысль, идентифицирующая мое привычное ежедневное положение как плен. Но теперь я возмутился.
Нет, я по-прежнему не считал, что меня обманывают. Картинка, предъявленная мне, не стала в моих глазах менее правдивой, но ее безотрадность, равномерная грусть, делающая мир так похожим на замок моего заключения, возбудили во мне желание проверить это, удостовериться самолично, — желание яркое и конкретное, странно не сочетающееся со всем, что меня окружало.
Я с трудом дождался очередной встречи с принцессой и робко изложил свою просьбу. Чёрная фигурка была неприятно удивлена, а потом впала во гнев:
— Иди, и не приходи сюда больше, пока не одумаешься. Отныне этот зал закрыт для тебя. Посмотрим, как тебе понравится лишиться точки отсчета, — сказала она. — А если будешь упорствовать, что ж, придется напомнить, кто ты для нас, чтобы ты вполне ощутил ничтожность своего существа и проникся почтением, с которым ты так легко и безответственно расстался.
Принцесса встала и повернулась ко мне спиной.
— Вытолкайте его в шею! — приказала она. Но прежде, чем меня увели, я успел заметить, как сверкнула золотом надпись на шлейфе ее платья. Как жаль, что я не умею читать по-гречески...
5.
Потеряв возможность строить свои прогулки на научной основе, с должной периодичностью и равномерно наращивая дальность пути, я сразу же заблудился. Однако это меня не испугало — мною уже завладела идея-фикс.
По натуре я был когда-то человеком упорным, если не сказать хуже — упрямым. Гнев принцессы еще больше раззадорил меня. Раз она так не желает показать мне реальный мир, тем более интересно добиться этого во что бы то ни стало. Сейчас, когда я лишился встреч с принцессой, терять мне было уже почти нечего, так что я ничего не боялся. А родившийся во мне интерес был мне дорог, как редкостный бриллиант, поскольку я давно отвык от этого чувства.
И под флагом упрямого интереса, перестав отсчитывать ступени и повороты, я лез и лез на самый верх, вне времени, лишившись иного ориентира, кроме направления, подсказываемого мне силой тяжести. И вопреки этой силе, гнувшей меня к полу, я распрямлялся и поднимался все выше и выше, накручивая круги по неведомым лестницам и переходам.
Сколько же этажей осталось позади, когда передо мной снова блеснуло окно? На этот раз самое настоящее окно, прорубленное в каменных стенах замка, скорее даже не окно, а бойница — узкая, в полтора-два фута, и высокая — в человеческий рост.
Из нее падал мягкий лунный свет. Сама луна висела в самом верху проема, большая и сочная, как яблоко, полностью не вмещаясь и все-таки просовывая мне для обозрения свои легко различимые темные пятна.
А перед бойницей, омываемая лунным светом, слабо покачивалась верёвочная петля. Под петлёй стояла скромная табуреточка, как бы подсказывая, что следует делать дальше.
Я встал на неё и, ухватившись за веревку чуть повыше петли, с силой рванул вниз.
Ничего не случилось. Потеряв равновесие, я качнулся в сторону, табуретка выскользнула у меня из-под ноги и с грохотом отскочила к стене.
Я висел на канате пальца в два толщиной. Смешно было ожидать, что он порвется под моим весом.
И я полез вверх, неловко перебирая ногами и руками, то и дело соскальзывая, к смутно проглядывающемуся потолку...
И всё-таки мне удалось это. Затратив изрядную порцию сил, я стукнулся макушкой в щербатый и влажный свод.
Канат был привязан к короткому железному крюку, вбитому в потолок. Чисто машинально я попытался развязать узел. Трудно представить себе более нелепое положение: человек, висящий на канате под потолком на неизвестно какой высоте от пола, пытается развязать узел, которым этот канат держится — что-то срони мюнхгаузенскому вытягиванию себя за волосы.
Чуть не сорвавшись, я крутанулся вокруг оси и вдруг зацепил ногою за стену. Это меня натолкнуло на мысль. Скоро мне удалось нащупать щербинку в стене, куда можно было поставить ступню. Обретя таким образом точку опоры, я дернул крюк сначала в одну сторону, потом в другую, стараясь расшатать его в своём ложе. Это оказалось возможным, крюк обретал всё большую степень свободы. Из-под него сыпались камушки, с гулом раскатывающиеся внизу по полу.
И когда я, оттолкнувшись от стены, снова повис на канате, этого было достаточно, чтобы крюк, с мясом цемента вырванный из потолка, рухнул, увлекаемый мною и грозя размозжить мне голову.
Падение свершилось на редкость удачно. Высота оказалась не очень большой — метра три с хвостиком, и я, хотя сильно отбил себе пятки, остался жив и — более того — стал обладателем длинной веревки.
Но мне по-прежнему было не ясно, что следует делать дальше. Добывая канат, я действовал скорее интуитивно, предчувствуя какую-то возможность, о способе реализации которой сознание пока не имело четкого представления.
И я опять подивился очередной ошибке режиссера моего поведения. Луна в бойнице и петля были задуманы как упрёк, как призыв к смирению. Я должен был сесть на табуреточку и прочувствовать свою вину во всей ее совокупности — от начала и — увы — до конца. И в глубине души у меня действительно зародилось такое желание. Но я не поддался ему. Я вступил в борьбу (или продолжил её). И сейчас, если у меня в душе что-нибудь и осталось, то смирения в этом было самая малая доля.
Я перевязал канат с собственно крюка на его основание — прямое жало, еще недавно разрывающее потолок и даже сейчас — в ошметках затвердевшего цемента, и попробовал — надёжно? Не соскользнёт ли?
Удовлетворившись, я просунул канат в бойницу, а крюк зацепил за нижний ее окоем, выступающий челюстью зачаточного подоконника.
Путь через окно был единственно существующим путем бегства, и потому я воспользовался им, не задумываясь о последствиях.
Под моей тяжестью крюк завозился, устраиваясь в камнях поудобнее, и свежий бродяга-ветер радостно ударил мне в спину, как случайно встреченного знакомца.
Достигнув конца каната я вытянул носки ноги с удивлением не обнаружил земли, хотя не было ни малейших оснований к тому, чтобы ей здесь очутиться. И тогда я совершил очередное безрассудство — я просто взял и разжал руки, и, падая неизвестно куда, всё же посмотрел, куда это я падаю, и в лимонном свете луны увидел землю, а над нею и чуть в стороне — темное пятно, в которое я вошел, как ныряльщик в воду, и тогда оно оказалось деревом.
Ломая ветви и сучья, цепляясь и стараясь уцепиться, я проскользнул сквозь крону и упал, мягко, как будто спрыгнул. Еще не встав, я почувствовал, как запахи мира навалились на меня, выкристаллизировавшись в мозгу ясной мыслью «Жив!», к которой вскоре добавилась еще одна: «И свободен!»
— Жив и свободен! — И тут меня взяли.
6.
Сумрачные тени ввели меня в церемониальный зал, который был столь долго закрыт для моего посещения, плотно заломив руки за спину.
Принцесса сидела на троне, как бы демонстративно не замечая моего присутствия, чуть отвернув голову, гневно запрокинутую, словно хотела рассмотреть что-то за пределами замка.
Стражи толкнули меня в спину, обрушивая на колени, но я устоял и, сделав небольшой шаг вперед, восстановил равновесие. Руки мне отпустили, и я стоял, растирая затекшие запястья.
Наконец принцесса обратила на меня свой огненный взор, пробивающийся сквозь густую вуаль, как сквозь туман — свет сигнального фонаря.
— Ты, — сказала она с надрывом, — жалкая букашка, раб! Холоп! Как ты смел замыслить такое? Ты достоин самой худшей кары, я заточу тебя в карцер: у тебя возьмут последнее, чем ты обладал до сих пор — свободу передвижения.
Этого я не стерпел. Неудача с побегом взъярила меня. Я стал резок и жёсток.
— Кто Вам дал право так разговаривать со мной? Ваша корона — еще не повод для моего рабства!
— Ишь, как ты заговорил, козявка! — Принцесса нервно рассыпала колокольчики смеха. — Да ты же сам отдался мне в руки! Ты открылся передо мною, и теперь моя власть над тобою безгранична!
Она сошла с трона и направилась мимо меня к двери. А у меня в голове прокручивалась наша первая встреча, словно старая пленка: «Имя! Скажи имя!» — закричали тогда вокруг. Может быть, это и есть моя главная ошибка?
Проходя мимо меня, принцесса откинула вуаль с худого морщинистого лица: — В карцер его! — и ткнула в меня длинным и острым, как шило,
