Пётр Николаевич Платонов преподавал историю в школе больше двадцати лет. Высокий, сухой, строгий — будто остался в прошлом веке. Всё в нём было выверено: походка, речь, даже складки на пиджаке. Говорил мало, точно. Как человек, привыкший к одиночеству — и к тому, что его редко перебивают.
Дома его ждала Ирина Сергеевна — жена, с которой он прожил добрую половину жизни. Их брак был, как музейная витрина: без пыли, но и без движения. Вечерами она вязала, он читал. Разговоры — короткие, как старые дорожные знаки на давно выученном маршруте.
Несчастным себя не считал. Просто… не задавался этим вопросом. Жил как следует. По уставу. По совести.
Когда в школу пришла Марина Андреевна, новая учительница литературы, — что-то сдвинулось.
Молодая. Светлая. В её походке было что-то весеннее. Голос — негромкий, но цеплялся за память, как запах книги из детства. Взгляд — прямой, внимательный. И в нём было то, чего он давно не видел: возможность чего-то другого.
Сначала замечал её случайно. Потом — начал ждать. Ловил взгляд в коридоре, слушал, как она читает стихи, подмечал: светлый шарф, кольцо на среднем пальце, лёгкую дрожь в руке, когда она писала на доске. Искал поводы заговорить — о погоде, о Чехове, о детях.
Никогда не был склонен к флирту. Даже мысли о романе казались несерьёзными. Работал в женском коллективе, знал, что нравится — аккуратный, надёжный, сдержанный. Женщины тянулись, касались плеча, благодарили за помощь. Но всё это проходило мимо.
Считал себя человеком старого склада — не поддающимся соблазнам.
Марину поначалу тоже не выделял. Потом — стал придумывать. Её взгляды, которые были просто взглядами. Её слова, сказанные всем, но будто бы ему. Додумывал: как она ищет его взгляд, ждёт разговора, улыбается ему за чашкой чая. Хотя, скорее всего, просто вежлива.
Давно перестал понимать, где заканчивается реальность и начинается то, что он хотел бы видеть.
Всё произошло в ночь осеннего бала. Праздник закончился, школа опустела. Дождь бил по крыше. Коридоры пахли мокрой бумагой и резиной. В учительской остались только они.
Она сидела у окна, кутаясь в шарф, вздрагивала от холода. Он молча снял пиджак, накинул ей на плечи. Их пальцы соприкоснулись. Случайно. На долю секунды. Этого хватило.
— Ты дрожишь, — сказал он. — Прости, я… не должен…
— Не надо, — шепнула она. Без упрёка. Только с испугом. Не перед ним — перед собой.
Он прикоснулся к щеке. К волосам. К шее. Она не отстранилась. Не остановила. Просто — позволила.
Они потерялись в друг друге. Это была жажда доказательство теоремы, что они ещё не исчезли. Всё происходило торопливо, почти неловко. Их тела цеплялись друг за друга, как последние листья за ветки — без надежды, на упрямстве.
Под утро он вышел на улицу — с дрожью в руках и странной ясностью в голове. Не радость, не вина. Просто — ощущение, что ещё можно что-то изменить.
Что-то в нём треснуло — не от страсти, а от долгой пустоты, от пледа на диване, от вязания, от одинаковых дней. Хотел быть нужным. Хотел, чтобы кто-то смотрел на него иначе. Хоть раз.
Наутро вернулся домой, как будто издалека. Ирина вязала. Всё то же. Всё на своих местах. Сел напротив. Хотел что-то сказать — не смог. Как будто язык не слушался.
Неделю ждал. Искал Маринин взгляд в коридоре. Она была вежлива, сдержанна, внимательна — как всегда.
Будто ничего не произошло. Будто они — просто коллеги.
Старался не замечать. Убеждал себя: она боится, стесняется, не решается. Ему просто нужно сделать шаг. А потом однажды вечером, проходя мимо витрины, увидел своё отражение — и впервые подумал:
«Я ведь старею. Быстро. И всё, что во мне живое, может так и не успеть…»
Дома — вязание, кулинарное шоу, чашка на подоконнике. Всё целое. Но уже не про него.
Если не уйти сейчас — больше не уйдёт никогда.
Он пошёл на кухню. Посидел. Встал. Взял чашку, потом поставил обратно. Вошёл в комнату. Остановился в дверях.
— Я ухожу, — сказал он.
Она подняла голову.
— Что ты сказал?
— Я ухожу, — повторил тихо.
Жена вскочила. Спицы упали на пол.
— К кому?! — закричала. — Скажи! К кому ты уходишь, мерзавец?!
Молчание.
— Скажи! Я имею право знать!
— К Марине, — выдохнул он.
Замерла, как от пощёчины.
— Молодая… Конечно. Красивая. А я — что? Старое пальто? Выбросить — и всё?
Голос дрожал, глаза блестели.
— Ради этого ты всё ломаешь? Ради этой иллюзии?
Стоял, как под дождём. Мокрый и растерянный.
— Ты пожалеешь! — крикнула она. — Когда останешься один — вспомнишь, кого предал!
Она хлопнула дверью. Стекло в серванте дрогнуло.
Развод был тяжёлым. Бумаги. Крики. Паузы, в которых хотелось исчезнуть. Он держался одной мыслью: сделал правильно. Хоть раз решился.
Когда всё было оформлено, купил два кофе на вынос — как тогда, в школьной учительской. Пошёл к Марине.
Открыла дверь в халате. Бледная. Уставшая. Удивленная.
— Я свободен, — сказал он. — Мы можем быть вместе.
— Пётр Николаевич… — начала. Голос ровный, почти добрый. — Я не хочу этого.
Он не понял.
— Но та ночь… наши чувства…
— У вас были чувства, — сказала она. — У меня — была слабость. Ошибка. Мне жаль.
Дышать стало трудно.
— Я не могу вас любить, — продолжила она. — И не должна была позволять. Простите.
Дверь захлопнулась. Осторожно. Навсегда. Он остался на лестничной площадке. Не подошёл. Не постучал. Не позвал. Просто стоял.
Перед ним — дверь. Позади — ничего. И вдруг стало ясно: идти некуда, ждать — некого, а вернуться — некуда.
но такой важной для любого человека, будь то мужчина или женщина.
Отразить произошедшее, так реально и так просто, увидеть, пережить
с ЛГ минуты осознания, принятия решения - не всякому дано.
Вы это не просто смогли сделать, а мастерски изложили!
Приятно знакомство с Вашим творчеством, ЛУ
Успехов Вам и непременно благодарных читателей!