сопровождении своего личного адъютанта, храброго рубаки, капитана Александра Ивановича Румянцева. Царские посланники везли императору конфиденциальное письмо, в котором Петр, пока еще просил вернуть заблудшего сына обратно на родину:
«Пресветлейший державнейший цесарь! Я принужден вашему цесарскому величеству сердечною печалию своею о некотором мне нечаянно случившемся случае в дружебно-братской конфиденции объявить, а именно о сыне своем Алексее. Перед нескольким временем, получа от нас повеление, дабы ехал к нам, дабы тем отвлечь его от непотребного жития и обхождения с непотребными людьми, прибрав несколько молодых людей, с пути того съехав, незнамо куда скрылся, что мы по сё время не могли уведать, где обретается. Того ради просим вашего величества, что ежели он в ваших областях обретается тайно или явно, повелеть его к нам прислать, дабы мы его отечески исправить для его благосостояния могли... Вашего цесарского величества верный брат. Из Амстердама в 20-й день декабря 1716 Петр».
На словах Государь приказал Толстому передать императору, что само нахождение Алексея на территории Священной Римской Империи он рассматривает как враждебный по отношению к России жест. Услышав озвученную Толстым претензию русского царя, кабинет министров прибывал в шоке, австрийцы всерьез задумались о возможном вторжении русских войск в империю, через Богемию. Вняв мнению членов государственного совета, Карл VI разрешил Толстому и Румянцеву отправится в Неаполь на встречу с беглецом.
Два месяца Толстой уговаривал наследника вернуться к отцу, он говорил, что Государь обещает сыну прощение и благословение его брака с Ефросиньей. Хитрый дипломат внушал Алексею, что воюющие с турками австрийцы не защитят Алексея с полюбовницей от царского гнева. Он шептал царевичу в ухо, что австрийцам легче убить беглецов, чем поставить империю на грань войны с набравшей силу Россией.
Пока Толстой работал с царевичем, Румянцев подобрал ключи к Ефросинье, она то и уговорила и уговорила «мужа» написать покаянное письмо отцу: «Всемилостивейший государь батюшка!.. Надеяся на милостивое обещание ваше, полагаю себя в волю вашу, и с присланными от тебя, государь, поеду из Неаполя на сих днях к тебе, государю, в Санктпитербурх.
Всенижайший и непотребный раб и недостойный называться сыном Алексей».
Карета мчала Алексея и Ефросинью домой, на границе экипаж нагнал адъютант Карла VI, потребовавший у Толстого встречи с наследником. Во время разговора гонец спросил, добровольно ли царевич возвращается на родину, услышав утвердительный ответ, приказал пропустить отъезжающих через пограничный пост.
3 февраля 1718г. в Успенском соборе Кремля в присутствии Государя, церковных иерархов, и первых лиц государства Алексей Петрович в торжественной обстановке отказался от своих прав наследника престола в пользу брата Петра Петровича, и получил отцовское прощение. На следующий день Петр потребовал у сына (согласно условию, указанному в манифесте об отречении) назвать имена соучастников побега за границу, графу Толстому Государь поручил возглавить следствие по делу царевича. Дабы избежать отцовского гнева, Алексей стал называть имена реальных подельников и людей, внешне сочувствующих ему, после допроса 130 человек оказались в страшных подвалах «Тайной канцелярии».
Агенты Толстого вели параллельно сразу два следствия «Кикинское» (Кикин Александр Васильевич, тайный советник царевича) и «Суздальское» (Петр подозревал в организации побега мать царевича старицу Елену).
После колесования 17 марта 1718г. Кикина, Петр вместе с Алексеем отправился в Санкт-Петербург, где следствие продолжилось с прежней силой. Губительными для Алексея оказались показания его «сердешной зазнобы» Ефросиньи, рассказавшей следователям, как «муженек» мечтал о смерти захворавшего отца или народном бунте, как он писал тайные письма, высшим церковным священникам, обещая, после воцарения вернуть русской церкви полную самостоятельность. Она рассказала, что царевич пытался через доверенных лиц найти исполнителя, способного убить отца и младшего брата Петра Петровича.
12 мая состоялась очная ставка Алексея и Ефросиньи, горячо любимая царевичем женщина, глядя ему в глаза, без запинки не дрожащим голосом повторила показания данные следствию. Алексей словно и, не заметив предательства любимой, давал уклончивые показания, выгораживая и себя и Ефросинью. Метания сына лишний раз убеждали Петра, что он злоумышлял против него.
13 июня Государь обратился с личным посланием к духовенству, сенаторам, министрам и генералитету, он приказал провести суд над Алексеем Петровичем Романовым.
14 июня Алексея заключили в тюрьму Трубецкого бастиона «Петропавловской крепости», по распоряжению Толстого узника разместили в камере находившейся рядом с «пытошным застенком».
19 июня в присутствии отца, сына подвергли страшной пытке кнутом, не знаю как, но изнеженное тело царевича выдержало 25 ударов.
22 июня Петр прикал Толстому узнать у сына:
- Почему с молода он не слушал отца, не исполнял то, что повелевал делать Государь?
- Почему так вызывающе вел себя на следствии и суде?
- Почему преступлением, а не сыновним послушанием хотел получить в наследство Россию?
Толстой записал ответы Алексея и передал протокол допроса Государю:
«И ежели б до того дошло и цесарь бы начал то производить в дело, как мне обещал, и вооруженной рукою доставить меня короны Российской, то я б тогда, не жалея ничего, доступал наследства, а именно, ежели бы цесарь за то пожелал войск Российских в помощь себе против какого-нибудь своего неприятеля, или бы пожелал великой суммы денег, то б я все по его воле учинил, также министрам его и генералам дал бы великие подарки. А войска его, которые бы мне он дал в помощь, чем бы доступать короны Российской, взял бы я на свое иждивение, и одним словом сказать, ничего бы не жалел, только бы исполнить в том свою волю».
Ознакомившись с данными допроса, 126 из 127 членов «Особой комиссии», проголосовали за смертный приговор царевичу Алексею.
26 июня царевича вновь пытали кнутом в присутствии отца, не выдержав экзекуции, сердце Алексея перестало биться.
На вопросы иностранных послов Петр приказал отвечать, что в связи со смертью Алексея Петровича государственный траур не объявляется, поскольку царевич умер как преступник.
На следующий день после смерти сына Государь принимал поздравления двора и иностранных посланников по случаю годовщины Полтавской виктории, присутствовал на праздничном обеде и фейерверке.
28 июня Петр участвовал в торжественном спуске на воду нового корабля военно-морского флота.
30 июня с почестями присущими августейшей особе состоялись похороны Алексея Петровича Романова. За гробом шел Петр, Меншиков, императрица, соратники Государя, подписавшие смертный приговор царевичу.
Прах захоронили в Петропавловской крепости в Соборе во имя первоверховных апостолов Петра и Павла, впоследствии ставшем усыпальницей русских императоров.
Через два года после смерти Алексея за услуги, оказанные государству, Ефросинья получила из денег покойного царевича 2-тысячи рублей, на свадьбу с неизвестным нам человеком.
Государь, яко отец, простил тебе все прегрешения:
Весной 1858г. в русофобском герценовском альманахе «Полярная Звезда» (стоил 8 шиллингов) безымянный автор опубликовал поддельное письмо Александра Румянцева к историку Дмитрию Ивановичу Титову. Герцен ненавидевший «цивилизатора с кнутом в руке», рассчитывал первым разоблачить «венценосного сыноубийцу»:
«Высокопочтеннейший друг и благотворитель Дмитрий Иванович.
Се паки не обинуясь, веление ваше исполняю и пишу сие, его же не поведал бы, ни во что вменяя всяческия блага и отцу моему мне жизнь даровавшему, понеже бо чту вас, яко величайшего моего благотворца и вменяю себе добро, вашими милостями на меня излиянное, паче того блага, иже жизнию без вести порицается. От всего света незнаемый гражданин вашими велиими, зельными трудами и старательствами, я грамоте обучен, и на службу отдан, и ко двору его царского величества приписан, и ныне у всемилостивейшего государя доверенным человеком стал, и капитаном от гвардии рангом почтен и еще на большее иметь надежду дерзаю. Довлеет быть камнем либо коею иною бездушною вещью тому, кто толиких несказанных милостей в памяти своей отщетился бы и от благодарствия во вся дни живота своего отрекся бы.
А как я человек живый, имеющ сердце и душу, то всего того по век не забуду, и благодарствовать вам, аще силы дозволят, потщуся. От искренности сердца возглаголю, что как прочитал я послание ваше, да узнал каких вестей требуете от меня, то страх и трепет объял мя, и на душу мою налегли тяжкие помышления; как поведую вам страшная сия и буду изменник и предатель всепресветлого державца моего, но мало затем подумав и приведши в памятование все вышереченное где о благотворениях ваших, зело усумнился кая измена жесточае будет: аще тайны открою царевы, либо аще скрою оные от вас, коего неизреченно уважаю и тако вижу доверие благотворца моего, и то грех великий, и сей грех тяжкий.
Обаче помыслы мои лукавы суть и исполнен всякия лжи суд мой; того ради, отложа всякое умствование, реку: да судить мя милосердный Бог и помилует пред праведным судом своим. И так уповая на Его благость неизреченную, потщуся поведать вашему любознанию вся бывшая по ряду, я же слушая в мале времени пред очами моими, и молю вас, дружбы ради, сохраните вся сия глубоко в сердце своем, никому же поведая о том из живущих на земле.
В оные дни, сердцу пресветлого монарха зело тяжкие, егда своевольный царевич, по привозе из Москвы в заключении быше, мы все с превеликою тоскою зрели, как печаль его царского величества и его царское здравие корочало; не ведя же бо государьскую меру с тем непокорным содеяти: даровать ли ему волю, постричь ли в монашество, или в вечном заточении оставити. В первых бо оказиях вящих бед от него ожидалося, а последнее зело тяжкою для родительского сердца быть мнилося. Еще некие от близких царю опаство имели, дабы царь старине не препятствовал и, улучив заточение царевича за благую причину войны на нас поднял; обаче вся сия в едином шептании говорилося из боязни, да его величеству таковые толки не во гнев будут.
И такое сие таилося никому же неизвестно, что из того выйдет, до времени, в кое у неких особ к царевичу близких, найдены сверх всякаго чаяния разные зашитые в платья письма, новый умысел на царя предвещающие. Монарх, сам в крайний гнев приведенный, узрел себя в нужде паки оное дело возобновить, и того для, велел царевича из дому в крепость под крепчайший караул пересадить, и лишних людей, кроме постельничного, да мастеров, гардеробного и кухоннаго, всех
