Лёгкий морозец, оставшийся с ночи, всё ещё пытался щипаться, но поднимающееся тёплое весеннее солнышко обещало прогнать его уже к обеду. Полозья розвальней и лихих санок задорно скользили по набухшему снегу. Респектабельные горожане чинно прохаживались по немного подмёрзшей улице, церемонно раскланиваясь друг с другом. Встретив знакомых, снимали шляпы, обнимались и взаимно просили прощения. Дамы ограничивались лёгким поклоном или прикосновением руки, затянутой в облегающую кожаную перчатку.
Матвей шёл в распахнутом полупальто, не разбирая дороги. Ни праздничная рубаха и выходной картуз, ни обильный завтрак, которым накормила его мать, — доесть надо всё, завтра пост, — не поднимали ему настроения. Таким встретил его Прошка — друг по недавним ребячьим забавам, а ныне подмастерье, как и Матвей, на одном из заводов.
— Ты чего, как касторки напился? Праздник же.
Ответом было молчание. Махнув рукой, Матвей отвернулся.
— С Натахой, что ли поругался? — не отставал товарищ.
Парень мотнул головой, а потом нерешительно пожал плечом.
— Понятно, — друг отличался сообразительностью, — говори, чего ещё хочет? Может, ей луну с неба достать?
— Да не…, — промямлил Натахин ухажёр и нерешительно выдавил из себя, — колечко ей хочется. Я сегодня обещал, а денег нет.
— Делов-то. Гривенник я тебе, так и быть, ссужу. Купишь ей у офени пару.
— Не, дешёвка, ей не годится.
— Ну-у, — протянул неунывающий друг, — чёрт с тобой, дам пятиалтынный. Сам без копья останусь. За такие деньги можно купить с камушком. От настоящего не отличишь.
— Это ты не отличишь, а у девок на это дело глаз намётанный — враз догадается.
Над такой серьёзной проблемой задумался даже Прошка.
— А что, — нарушил он молчание, — без колечка под юбку не пускает?
— Охолонись, — рявкнул на товарища Матвей, — нравится она мне. Вот.
— Эвона как. Дела-а.
Друзья помолчали ещё минуту.
— Эх, — досадливо бросил Прохор, — на неделю бы раньше сказал. Как раз жалование платили. У нас один мастер из рубля такие кольца делает — любо-дорого посмотреть. Даром что серебряное, а выглядит лучше золотого.
— Так, у нас тоже платили. Я всё матери отдал. Лишнего — сам знаешь. Рубль выкроить никакой возможности нет. Если б заработать… но в праздник нигде не заработаешь, да ещё целый рубль, а в будни — до конца смены дотянуть бы.
Выслушав товарища, Прошка сдвинул шапку на затылок и обошёл вокруг Матвея, внимательно его осматривая, как будто видел впервые. Он попросил того согнуть руку в локте, пощупал мускулы и, удовлетворённо кивнув, принялся измерять плечи. Потом определил рост, сравнив с собственным. Телосложения Матвей был богатырского. Это очень порадовало его друга.
— Ты чего?
— Так Масленица же. Сегодня наши зареченских бить будут.
— Ага, если те разрешат. А что с того?
— Так можно в артель попроситься. Тебя возьмут.
— Ну, заработаю двугривенный. Это если побьём. А так, может, ещё и бесплатно по шее получу.
Кажется, не было проблемы, которая Прошке не по плечу.
— А если в зачинщики записаться? Целковый в любом случае получишь. А если повезёт, то два.
— У зареченских зачинщиком дядька Фрол. Мне против него не устоять.
— Ну и не надо, — Прошка сам удивился своей сообразительности, — упадёшь на лёд после первого удара — прикинешься, что ногу подвернул. Победит, конечно, он, да только свой целковый ты всё равно получишь.
— Ну, ты ума палата, да разума маловато. Если бы раньше родился, для трона бы сгодился. Да мужики мне за это так наваляют, что лучше бы Фрол убил. К тому же… не возьмут меня.
— Возьмут, возьмут. Ещё как возьмут. Ты забыл, что у меня двоюродная сестра замужем за городовым? Он сегодня как раз на льду для порядка поставлен. Его послушают.
Видя, что Матвей колеблется, Прошка надавил на больное:
— Ты Натаху хочешь, или пусть другому достанется?
Приём сработал — парень заиграл желваками и, стиснув кулаки, пошёл к реке, где уже начинали собираться зрители.
***
В жарко натопленной тесной горнице, в которой жили дочери мастера железнодорожных мастерских Ефима Куроборова, возле единственного окна сидела старшая из четырёх сестёр Наталья и средняя — Мария. Всё большое семейство из семи человек, занимающее целиком просторный, четырёхкомнатный флигель доходного дома, отправилось на праздничные гуляния. Только две девушки под разными предлогами остались.
На широком подоконнике разместилось старое, кое-где выщербленное, но достаточно большое, зеркало. Перед ним и происходило главное действие — Наталья, девушка на выданье, собиралась на свидание. Мария сидела рядом, облокотившись обеими руками на подоконник, и смотрела то в зеркало, то на сестру.
Косу красавица уже закончила, синюю ленту в тон новой двоечке, вплела, а дорогущий черепаховый гребень, — отцовский подарок на день ангела, — укрепила на соответствующем месте. Брови были подрисованы чёрным грифельным карандашом, щёки алели свекольным румянцем, а с губами Наталья экспериментировала выпрошенными у подружек, неизвестными красными цветками. Лепестки горчили и не хотели выполнять своё предназначение.
— Целоваться будешь? — спросила Маша, восхищённо глядя на сестру.
— Не твоё дело, — Наталья шутливо толкнула девушку, — мала ещё о таких вещах говорить.
— Ничего не мала.
Девушка вскочила, обтянула себя рубашкой и повернулась боком:
— Смотри, какие уже выросли.
Старшая взглянула на едва заметные холмики, насмешливо фыркнула и продолжила свои эксперименты. Не добившись результата, Наталья прошлась по губам свекольным соком, решив на этом закончить. Остались мелочи. Вынув из-под подушки ожерелье с крупными красными бусинами, она надела его и отошла от зеркала, чтобы увидеть себя в полный рост. Младшая сестра ахнула:
— Ты что, мамка заругает, это же её.
— А ты не говори ей. Она всё равно его не носит.
— Так она сама увидит, когда вернёшься.
На секунду задумавшись, Наталья накинула цветастый платок и спрятала ожерелье под ним.
— А оно всё равно к синей кофте не подходит.
— Много ты понимаешь, малявка. Я вот сейчас в косу красную ленту вплету, и всё будет подходить. А ещё ботиночки у меня, гляди, почти красные.
Маша продолжала придирчиво осматривать сестру.
— Наташ, — позвала она. Обняв девушку за шею, младшая что-то зашептала ей на ухо.
— Ты где про такие вещи слышала? — ахнула старшая.
— Подумаешь. Смотри, если Сашка с Гришкой прознают, что себя не блюдёшь — ухажёру твоему ноги переломают.
Сашка с Гришкой были старшими братьями девушек.
— Не переломают. Он у меня знаешь какой? Его даже взрослые мужики боятся.
Наталья подняла руку над головой, обозначая рост своего парня, а потом расставила руки в стороны, согнув в локтях, как это делают силачи в цирке, и надула щёки.
Девушки рассмеялись и обнялись.
— Ой, Наташка, какая ты красивая. Иди ужо, опоздаешь.
— А ведь правда.
Старшая сестра всплеснула руками и выскочила из комнаты. Затем ойкнула, вернулась, достала из-под подушки пузырёк с этикеткой «Брокар. Цветочный одеколон», быстренько надушилась и, погрозив младшей, у которой загорелись глаза, спрятала его обратно. Накинув в прихожей полушубок, она засеменила по ступенькам высокого крыльца, надевая на ходу платок.
***
Широкая Масленица шумела и плясала. Веселье не вмещалось на ярмарочной площади — выплёскивалось на соседние улицы, на широкий деревянный мост, на реку. Уже съели все блины, достали сапоги со столба, накатались на качелях и взяли приступом снежный городок, а праздник не заканчивался. Оставалось только сжечь чучело Масленицы, но перед этим люди ждали главного представления.
Известный в городе купец и меценат Николишин, одетый не по погоде в огромную лохматую шубу и такую же шапку, хватал за отворот форменной шинели титулярного советника Браунберга, убеждая его:
— Уверяю тебя, каждый из сегодняшних бойцов любому немецкому солдату сто очков вперёд даст. Если их ещё обучить, ни одно войско мира с такими не справится.
— Вот то-то оно, что обучить, — возражал чиновник, — русский мужик ленив, обучению не поддаётся, а дисциплина и выучка в армии важнее всего.
— А ты вот посмотри на зачинщиков, — не хотел уступать купец, — таких молодцов и учить не надо. Каждый десятка ваших англичан стоит.
[justify]
Разговаривая подобным
