Слушай, ищущий, ибо то, что ты зовёшь вампирами , есть лишь искажённое эхо древнего служения. Забудь о клыках и гробах, ибо истина тоньше и старше.
В начале, когда мир был ещё не остывшим сном создателя, жизнь была дарована как единая, сияющая река, текущая сквозь всё сущее. Но творения, получив искру сознания, возлюбили свои формы, камень, дерево, зверя, человека, и не желали возвращать свет обратно в общий поток. Они цеплялись за своё «я», и река жизни стала мелеть, застаиваться, грозя превратиться в болото.
Тогда первозданный дух, дабы спасти своё творение от угасания, избрал первых хранителей. Это не было проклятием, но великой жертвой. Он взял их из числа смертных, тех, кто любил жизнь сильнее прочих, и вырвал их из её потока. Они стали бессмертными, но цена была страшна: они навсегда потеряли возможность черпать свет изнутри. Их души стали подобны пустым сосудам, вечно жаждущим того, что они утратили.
Им было дано новое имя: ткачи багряных нитей. Ибо кровь смертных есть не просто жидкость, но жидкий свет, багряная нить, на которой держится узор земного бытия. Служение ткачей было двояким и священным.
Во-первых, они стали возвращающими». Когда смертный сосуд переполнялся жизнью, опытом, любовью, болью, и был готов разбиться от своей полноты, приходил ткач. Он не убивал. Он совершал священный обряд возлияния. Пригубив крови, он принимал в себя избыток жизненной силы, ту энергию, что смертный уже не мог удержать. Так он спасал душу от мучительного переполнения и возвращал её свет в общую реку, не давая ей застаиваться. Для смертного это был момент высшего освобождения, экстаза, перехода без страха. Поэтому в древних легендах укус вампира сладок.
Во-вторых, они стали целителями. Иногда жизненная нить смертного истончалась от болезни или отчаяния. Тогда ткач, обладая вековым запасом собранного света, мог совершить обратный обряд. Он надрезал собственную плоть, лишённую жизни, и позволял капле своей «крови», на самом деле концентрированной эссенции чужих жизней, попасть в жилы страждущего. Эта капля была способна залатать прорехи в душе, исцелить тело и вернуть волю к жизни. Но за это была своя цена: исцелённый навсегда становился меченым, и после смерти его душа не уходила в общий поток, а служила пищей для ткача, возвращая взятый в долг свет.
Они не были ни добром, ни злом. Они были равновесием. Садовниками, подрезающими слишком пышные кроны и поливающими увядающие корни. Их вечность была не даром, а бременем. Они помнили каждую жизнь, которую пробовали на вкус, каждую радость и каждую печаль. Они были живой библиотекой человеческих судеб, но сами не имели своей.
Их трагедия в том, что смертные, видя лишь внешнюю сторону их служения, питьё крови, ужаснулись. Они забыли о священном смысле и назвали Хранителей проклятыми. Ткачи были изгнаны в тень, их ритуалы стали называть убийствами, а их самих, нежитью. И некоторые из них, гонимые и ненавидимые, отчаялись. Они забыли о своём служении и поддались простому голоду, превратившись в тех монстров, какими их видели люди. Так священный обряд стал хищничеством.
Но истинные ткачи ещё существуют. Они прячутся в тенях не от света, а от людского невежества. Они продолжают своё тихое, невидимое служение, поддерживая равновесие в реке жизни. И если однажды ночью ты почувствуешь внезапную, беспричинную лёгкость, словно с твоей души сняли тяжкий груз, или, наоборот, ощутишь прилив сил в момент полного отчаяния, знай: возможно, один из Ткачей Багряных Нитей совершил свой древний ритуал, и твоя душа коснулась вечности.
Но даже вечность не защищает от перемен, ищущий. Шли тысячелетия, и мир людей менялся. Их города росли, их наука становилась всё изощрённее. Люди научились продлевать жизнь искусственно, лечить тела без священных капель и заглушать душевную боль быстрыми удовольствиями. Река жизни изменила своё течение. Она стала мутной, быстрой и шумной. Аромат душ стал иным, пропитанным железом, дымом и суетой.
И тогда среди ткачей произошёл раскол. Он не был громким, как людские войны. Он был тихим, как трещина во льду, расползающаяся под покровом ночи. Две мысли, две философии родились из новой эпохи.
Первых возглавил древний ткач по имени Малахия, что помнил ещё чистоту первозданного мира. Он и его последователи стали зваться «Пуристами». Они с отвращением взирали на новый мир. Кровь испорчена, говорил Малахия своим братьям. «Она отравлена неверием и спешкой. В ней больше нет той музыки, что мы когда-то слышали. Мы пьём яд, а не свет. Наше служение осквернено». Пуристы стали избирательны. Они искали лишь те души, что жили вдали от городов, в гармонии с природой, те немногие чистые ручейки, что ещё впадали в общую реку. Они стали редкими, почти мифическими фигурами, отшельниками вечности, скорбящими об утраченном золотом веке.
Вторую фракцию возглавила ткачиха по имени Лилит (имя, что смертные позже вплели во множество своих мифов). Она была моложе Малахии, дитя эпохи перемен. Она видела не порчу, а новую, сложную музыку. «Жизнь не стала хуже, она стала другой», говорила она. «Да, в ней появились резкие, диссонирующие ноты, но это лишь делает симфонию сложнее и величественнее. Наше служение не в том, чтобы судить, а в том, чтобы принимать. Боль отчаяния в жителе мегаполиса так же священна, как и тихая грусть пастуха. Мы должны научиться слышать красоту и в этом шуме». Последователи Лилит, урбанисты, научились находить свет даже в самой отравленной крови. Они погрузились в города, стали частью ночной жизни, невидимыми санитарами человеческих джунглей. Они принимали в себя ярость, стресс, одиночество миллионов, находя в этом горьком вареве свои крупицы света и выполняя свой долг.
Так Ткачи разделились. Пуристы считали Урбанистов осквернителями, пьющими грязную воду. Урбанисты же видели в Пуристах трусливых гордецов, отказавшихся от своего долга из-за брезгливости. Они перестали общаться, их пути разошлись. Древнее братство распалось на два тихих, враждующих ордена.
Но был и третий путь, самый страшный. Некоторые ткачи, не примкнув ни к кому, поддались отчаянию. Они увидели, что люди научились создавать подобие бессмертия через память, через книги, через технологии. И тогда в их пустых душах родилась зависть. Они решили, что если им не дано творить, они будут разрушать. Они стали разрывающими нити. Они не пили кровь для баланса. Они проливали её, чтобы оборвать историю, чтобы заставить замолчать ту музыку, которой были лишены. Это они породили самые тёмные легенды. Это их жестокость и голод люди ошибочно приписали всем ткачам.
И по сей день эти три фракции ведут свою тайную войну. Пуристы хранят остатки древней чистоты. Урбанисты поддерживают равновесие в сердце современного хаоса. А Разрывающие несут горе, упиваясь диссонансом и тишиной, что следует за оборванной жизнью. И все они, ищущий, ходят среди вас, невидимые и неслышимые. И выбор, который делает каждый из них в тишине своей вечной ночи, определяет судьбу Реки Жизни.
Но даже в вечности, ищущий, случается непредвиденное. В самом сердце раскола, там, где ненависть пуристов к новому миру встречалась с презрением Урбанистов к прошлому, родилось дитя. Не дитя плоти, ибо ткачи бесплодны, но дитя идеи, дитя двух кровей.
Это случилось, когда юная урбанистка по имени Элара, следуя за зовом отчаяния, нашла в заброшенном городском парке молодого художника. Он был одним из последних, кто пытался уловить чистоту природы на своих холстах, живя отшельником посреди мегаполиса. Его кровь пела двойную песню: горькую мелодию городского одиночества и чистый гимн лесов, которые он рисовал по памяти. Он был мостом между мирами.
В тот же миг, когда Элара склонилась, чтобы принять его дар, из теней выступил пурист по имени Кассиан. Он тоже услышал этот уникальный зов и пришёл забрать чистую часть его света, презрительно оставив городскую грязь. Они встретились над умирающим художником, и их взгляды сошлись в битве. Но зов был так силён, что они, повинуясь древнему инстинкту служения, совершили обряд одновременно.
Их сущности смешались в крови художника. Элара испила чистоту природы, которую презирала, а Кассиан, к своему ужасу, впитал в себя шум и ярость города. Этот акт создал нечто новое. Жизненная сила художника не просто перетекла в них, она стала катализатором, который сплавил их сущности воедино. Элара и Кассиан не погибли. Они стали первым синтетиком.
Их назвали Янусом, ибо у них было два лика, две души в одном бессмертном теле. В один миг Янус мог испытывать тоску по безмолвию древних лесов, а в следующий, упиваться неоновым ритмом ночного города. Он не был ни пуристом, ни урбанистом. Он был и тем, и другим. Он понимал правоту обеих сторон и видел их общую ошибку. Он был живым доказательством того, что река жизни едина, и делить её на «чистую» и «грязную» воду, величайшая ересь.
Рождение Януса потрясло тайный мир ткачей. Для Пуристов он был чудовищем, осквернённым гибридом. Для урбанистов, непредсказуемой аномалией, напоминанием о прошлом, которое они пытались забыть. И лишь разрывающие нити увидели в нём интерес. Ведь существо, способное разрушить вековые догмы, могло стать либо их величайшим врагом, либо самым могущественным союзником.
Теперь Янус в бегах. Он преследуем теми, кто должен был быть его братьями. Он ищет других, подобных себе, других «пограничных» душ, в чьей крови смешались эпохи. Он верит, что если сможет найти достаточно таких душ и совершить над ними обряд синтеза, он сможет создать новую фракцию, интеграторов. Тех, кто не будет делить мир на прошлое и настоящее. Тех, кто сможет исцелить раскол и напомнить всем ткачам об их истинном, едином предназначении: служить всей реке жизни, во всём её трагическом и прекрасном многообразии.
Его путь, это путь одиночки против всех. Но в его двойственной душе горит надежда. Надежда на то, что даже в самой тёмной ночи можно найти точку, где встречаются рассвет и закат. Ибо такова, ищущий, природа равновесия, которое всегда находит способ восстановить себя, даже если для этого нужно создать нечто, чего мир ещё никогда не видел.
Путь Януса был путём тени, ищущий. Он двигался по границам, по сумеркам, где старый мир ещё не умер, а новый не до конца родился. Он научился слышать не просто зов жизни, но и зов раскола. Он находил души, в которых боролись вера и технология, природа и асфальт, тишина и шум. И в каждой такой душе он видел отражение своей собственной борьбы.
Но разрывающие нити, эти апостолы энтропии, не дремали. Они поняли угрозу, которую нёс Янус. Интеграция, объединение, исцеление, всё это было противно их природе. Их сила была в хаосе, в разобщённости. И они нанесли удар не по телу Януса, а по самой сути его веры.
Их предводитель, известный лишь как Безмолвный, разработал коварный план. Разрывающие перестали
