Джозеф Хеллер. Бог знает. Глава I. Абишаг Шунамитянка

                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                    Но кто согреет одинокого?



Абишаг Шунамитянка моет руки, пудрит предплечья, снимает одежду и забирается на мою кровать, чтобы лечь на меня сверху. Я знаю, что даже если она и овладеет мной маленькими своими руками и ногами, упругим мягким животом, ароматным ртом, ничего хорошего не выйдет. Дрожь моя продолжится, и Абишаг будет огорчена, что у неё опять ничего не получилось. Холод, сотрясающий меня, растёт изнутри. Абишаг прекрасна. Мне говорят, что она девственница. И что? У меня были прекрасные девственницы, и я чувствовал, что зря трачу на них время. Обе женщины, которых я любил больше всего в своей жизни, были замужем, когда я их встретил, и ублажать меня научились, пока жили с первыми мужьями. Оба раза я был счастлив, что их мужья умерли как раз в самое подходящее для меня время. Абишаг Шунамитянка привлекательная, аккуратная девушка с мягким и покладистым характером, спокойными и изящными движениями. Она принимает ванну каждое утро, каждый полдень и каждый вечер. Ополаскивает руки и моет ноги ещё чаще и скрупулёзно чистит и пудрит подмышки каждый раз перед тем, как приблизиться ко мне, чтобы накормить, укрыть или лечь со мной. Она стройная и хрупкая телом, очень юная, гладкая и смуглая, с блестящими чёрными волосами, зачесанными назад, слабо вьющимися и падающими на плечи, у неё большие, мягко приглашающие глаза с огромными белка́ми и тёмными, почти с оттенком чёрного дерева, зрачками.
Но и всё равно, мне было бы лучше с моей женой, которая теперь напрашивается увидеть меня минимум дважды в день. Но приходит она единственно из-за беспокойства за свою жизнь и за безопасность и будущее высокое положение своего сына после того, так сказать, как меня не станет среди быстрых. Обо мне она не беспокоится, да, возможно, никогда по-настоящему и не беспокоилась. Она хочет, чтобы её сын стал царём. Жирный шанс. Он и мой сын, конечно, но есть и другие мои дети – больше, я думаю, чем у меня осталось памяти, чтобы перечислить их всех, попробуй я составить список. Чем старше я становлюсь, тем меньше интересуюсь своими детьми и, раз уж на то пошло, кем-либо или чем-либо ещё. Кому нахер нужна страна? Моя жена, большая и широкобёдрая, - живой контраст с Абишаг почти во всех отношениях. В отличие от Абишаг, она привычно смотрит на каждого недружелюбно, и глаза у неё голубые, маленькие и колючие. Кожа её светлая, и она до сих пор красит волосы в жёлтый цвет смесью шафрана и вербейника, которую она усовершенствовала века назад после десятилетий попыток. Бесстыжая, самоуверенная, грозная, она более чем подходящая хозяйка для скромной девушки-служанки и часто подвергает ее строгим инспекционным осмотрам. С природным инстинктом урождённого ценителя её презрительный взгляд уверенно подтверждает, что она всегда была больше, чем Абишаг, осведомлена обо всём, что касается мужчин. Возможно, что это так и до сих пор. И возможно, всегда будет. Но она давно отказалась от всего этого.
Как обычно, моя жена знает, чего хочет, и не стесняется просить об этом. Как обычно, она хочет всего и сразу. Виновато увёртывается взглядом, притворяется, будто нет никаких скрытых мотивов и намёков, и непорочно, кокетливо подводит к обещаниям, которых, мы оба знаем, я никогда не давал. И как обычно, на своей цели она концентрируется с упорной однозначностью, будто и мысли не допускает о какой-то более мягкой стратегии, которая помогла бы достижению её цели. Она не может заставить себя поверить, например, что я до сих пор действительно люблю и хочу её. Я продолжаю просить её лечь со мной. Она чувствует, что мы оба слишком старые. Я – нет. В общем, греет меня и заботится обо мне Абишаг Шунамитянка, которая умастила предплечья и милые юные коричневые груди сладко пахнущим лосьоном, надушила шею, уши и волосы. Она будет стараться безуспешно, и когда поднимется с моей постели, я останусь таким же холодным, как был, и таким же потерянным.
Весь день свет в моей комнате приглушенный, будто пробивается через густое облако невидимой пыли. Огонь в масляных лампах мерцает тускло. Мои глаза часто закрываются, и я даже не понимаю, что погружаюсь в очередной короткий сон. Чувство обычно такое, будто в глазах песок, и они воспалены.
- Глаза у меня красные? – я потребую ответ от Абишаг.
Она говорит, что очень красные, и смягчает их холодной водой и глицерином, выжатым из полос белой шерсти. Дичайшая тишина царит под моей крышей и за моими окнами на улицах, и кажется, что приглушенные и дребезжащие звуки города сжаты умертвляющей хваткой. Что до моих покоев, часовые и слуги ходят на цыпочках и строят предположения шёпотом. Возможно, они делают ставки. Иерусалим процветает как никогда раньше, но население взбудоражено слухами и тревожными ожиданиями. Атмосфера наполнена неопределенностью и страхом, растущими амбициями, обманом, изголодавшимся оппортунизмом. Ничего из этого больше не огорчает меня. Люди разбиваются на противоположные лагеря. Пускай. Угрозой кровавой бани уже наэлектризован ночной морской бриз. Кого это заботит? Мои дети ждут моей смерти. Кто может обвинять их? Я прожил наполненную, долгую жизнь, разве нет? Вы можете посмотреть. Книга Самуила I и II. Книга Царств. Хроники тоже, но это суетливое отбеливание, в котором самые сочные части моей жизни опущены как неважные и не ценные. Соответственно, я ненавижу Хроники. В Хрониках я тоскливо набожный, тусклый, как ополоски, скучный и нравоучительный, как эта самодовольная Жанна Д’Арк, и Бог знает, что я никогда не был таким. Бог знает, что я много трахался и дрался и прекрасно проводил время, делая то и другое, пока не полюбил и пока не умер ребёнок. Всё повернулось к худшему после этого.
И Бог точно знает, что я всегда был бодрым, храбрым, предприимчивым, переполненным всеми здоровыми эмоциями и желаниями жизни – до того дня, пока не ослабел в битве на поле в Гобе; меня выручил мой племянник Абишай, и, при всех возможностях продолжения самообмана, я признал, что прошёл свою физическую вершину и никогда больше мне нельзя рассчитывать на то, что я смогу защитить себя в битве. Между восходом и закатом я постарел на сорок лет. Утром чувствовал себя неразрушимым молодым человеком - и в полдень узнал, что пожилой.
Я не люблю хвастаться – знаю, что немного хвастаюсь, когда говорю, что у меня нет потребности хвастаться, – но честно думаю, что моя история лучшая в Библии. С кем соревноваться? Иов? Забудьте о нём. Исход? Космология для детей, старушечьи сказки, причудь, закрученная сонно кивающей бабушкой, которая уже погрузилась в блаженную дремотную скуку. Старая Сара весёлая – она смеётся и врёт Богу, и я до сих пор получаю от этого большое удовольствие. Сара почти реальна в своей щедрости, высокодуховной натуре и соревновательной женской ревности, и Авраам, конечно, на высоте: послушный, честный, рассудительный и храбрый, всегда совершенный джентльмен и интеллигентный патриарх. Но хоть что-нибудь он сделал после Исаака и Хагар? Яаков предстаёт в примитивном нарративе. Йосеф довольно живой – как избалованный поздно-рожденный сопливый любимчик своего слепо любящего отца. Но, как подросток, он пропадает внезапно, нет? Одну минуту раздаёт зерно и землю в Египте как важнейший агент фараона, и только несколько параграфов позже он уже на смертном ложе, выдыхает своё последнее желание, чтоб в какой-то день его кости унесли из Египта в землю Канаанскую. Ещё одна головная боль для Моисея четыре сотни лет спустя.
Теперь, Моисей не плох, я должен заметить, но он очень, очень долгий, и тут кричащая нужда в вариациях после исхода из Египта. История тянется и тянется со всеми этими законами. Кто может выслушать так много законов, даже и за сорок лет? Иди запомни их. Кто их может записать? Где он найдёт время для чего-нибудь ещё? И он должен их передать. Заметьте, Моисей был медленным в речи. Не удивительно, что это заняло так много времени. Микеланджело сделал статуи нас обоих. Статуя Моисея лучше. Моя вообще не выглядит как я. У Моисея десять заповедей, это правда, но я написал строки, намного лучшие. В них поэзия и страсть, дикая жестокость и очищающее горе разбитого человеческого сердца. «Краса твоя, о Израиль, поражена на высотах твоих». Это предложение моё и это тоже: «Они были быстрее орлов, они были сильнее львов». Мои псалмы остались. Я мог бы жить вечно в одной только элегии своей, если бы уже не умирал от старости. У меня были войны* и экстатический религиозный опыт, развратные танцы, привидения, убийства, внезапные побеги и волнующие сцены погонь. Были рано умершие дети. «Я пойду к нему, но он не вернётся ко мне». Это о том единственном, который умер во младенчестве, из-за меня или из-за Бога, или нас обоих – выберите сами. Я знаю, на кого возлагаю вину. На Него. «Мой сын, мой сын» - это о другом, кто повержен был в начале мужской своей юности. Где у Моисея вы найдёте такой материал? И потом, конечно, моё любимое, венчающий корону драгоценный камень, триумфальная песнь, которая заставляла меня улыбаться от уха до уха первые несколько раз, когда я слышал нарастающее приветствие меня, грядущего в юности моей, энергичной и наивной. Удовольствие скисло быстро. Скоро я стал пригибаться при первых звуках этих чудесных стихов и оглядываться через плечо, как будто чтобы избежать смертельного удара оружием, которое обрушится на меня сзади. Так я начал бояться разрастающегося посвящения мне. Но как скоро первые мои смертельные враги были убиты, я снова обнаружил себя бесстыдно радующимся этой уникальной награде. Даже и теперь, в дрожащем старческом бессилии, у меня появляется румянец от гордости и волнение с сексуальными мыслями от картины всех этих босоногих девушек и женщин в их обтягивающих юбках, ослепительно красных, голубых, фиолетовых; они мелькали загоревшими коленками, когда устремлялись празднично от одного горного селения или города к другому с бубнами и другими музыкальными инструментами встречать нас, возвращавшихся с новой победой, и пели нам славу снова и снова с этим восторженным, притягательным рефреном:
 
Саул истребил тысячи
И Давид десять тысяч.
 
В оригинале даже лучше:
 
הכה שאול באלפו
ודוד ברבתו
 
Представьте себе, как Саул это воспринял, и следующее, что я знал, что надо уворачиваться от копий, спасать свою задницу и бежать, чтоб сохранить жизнь. Думаете, у вас проблемы со свойственниками? У меня был тесть, который хотел меня убить. Почему? Только потому, что я был слишком хорош, вот почему. Это были дни, когда масло не таяло у меня во рту. Я ничего не мог сделать неправильно, даже если бы постарался, я не мог произвести плохое впечатление ни на кого, даже если хотел – ни на кого, кроме Саула. Даже его дочь, с первого взгляда меня покорившая, первая из моих тринадцати, четырнадцати или пятнадцати жён, оказалась последней лахудрой. Михаль один раз спасла мне жизнь, это правда, но вряд