ответственности.
Ну и обвинить. А всегда будет в чём обвинить.
– Маркус…– выдыхает поражённый Кассий, – мы сделали одолжение не тирану, а народу! Мы убили того, кто пленил народ, кто назвал себя единой властью.
Он кладёт руку на плечо друга, показывает ему поддержку, передаёт восхищение решимостью и демонстрирует всяческое понимание. Конечно, мой соратник, тебе труднее, ведь он был для тебя как отец!
Марк резко сбрасывает руку Кассия, отходит к обрыву. Я отхожу, позволяя решиться, если очень уж хочется. Тяни или нет, а суд дождётся. Один хитрец вздумал простоять тут до конца времён и в самом деле простоял четверть столетия, боясь, что его товарищи его встретят на том судилище. Точно уже не помню, чего он там сделал. Кажется, показал вражьим войскам обход к расщелине, где его товарищи обосновались и отражали атаки врагов… уже не помню.
Много их тут проходит. Но даже тот устал стоять и пошёл туда, вниз, с обречением. Для него не изменилось время, он просто был ничем и в ничто, и, похоже, это тоже приносило ему страдания пока он не решился.
– Ты что? – Кассий вздрагивает. В его сознании что-то сходится, но он ещё не верит себе. – Ты что? Мы сделали все верно, народ понял нас!
– Поэтому мы бежали в Македонию? – интересуется Марк с тихим смешком.
– Это Антоний…
– Это не он. Это все они.
Кассий отступает, с подозрением глядя на Марка. Я его больше не интересую. И будущее тоже. Ничего не важно, когда твой соратник сдаётся.
– Ты любил его! – эти слова самое страшное обвинение для Кассия. – Ты любил его, Брут! Даже когда он стал тираном!
– Да умолкни ты! – Марк Юний Брут не выдерживает тяжести обвинений. Два начала борются в нём у последних врат перед высшим судилищем, которое никогда не будет к нему справедливо и не захочет его слушать. Он и сам не хочет слушать, оттого, наверное, и смерть принял с облегчением. – Любил. Тебе не понять. Он человек! Человек, который смотрел…спросил.
Брут закрывает лицо руками. Он пытается прогнать образ, который щедро цветёт алым в его памяти. Я смотрю на его воспоминание. Много лиц, монго тел, крики, много крови.. но всё меркнет, когда в памяти Брута всплывает взгляд умирающего и пересохшие губы пытаются выдать последний вопрос.
Вопрос-неверие.
– И ты…
Нет, не хватит ему сил. Всё кончено. Всё кончено, потому что и он, да. В первых рядах. В первых умах, в первых лучах славы.
– И я, – он отвечает ему, в памяти, но говорит вслух.
Кассий качает головой, но уже прощает Брута:
– Ты перешагнул через любовь. Это дорого стоит. Это жертва. Даже Цицерон…
Брут не слушает чего там Цицерон, а жаль! Мне было бы интересно, потому что пока этот человек ко мне не метит. Он как-то умудряется оправдывать своё существование и метание от сенатора к сенатору заботой о благе. Что важнее – оправдывает себя искренне, и даже мне не подлезть.
Но, может быть, он промахнётся…
Но Марк уже идёт к обрыву. Он не оборачивается на окрик Кассия и на меня не смотрит. Ему не нужно, самое главное он уже увидел. Остаётся идти на суд. Остаётся идти и надеяться, что его там не простят.
Кассий отворачивается. Второй раз выносить смерть соратника ему страшно.
– Уже всё, – я разрешаю ему повернуться. У меня нет желания шутить над ним или издеваться, или обманывать. Для Брута всё и правда кончено. Он прыгнул со скалы, он уже прошёл врата. – Можешь сам решать, оставаться или…
– Боги Подземные тебе решат, – легко отзывается Кассий и легко, даже с каким-то задором идёт к обрыву. Он не считает себя виноватым или предавшим. Нет, как человек он понимает что-то, иначе не оказался бы здесь. Но его самооправдание легче.
Да и полет красивее. Это и правда полет, пусть и вниз.
Тело не падает, ему не дано. Оно проваливается через миры на суд. Больше я их не увижу и не услышу. И не надо – одно расстройство от судеб смертных! А мне не надо расстраиваться, мне надо только стоять у врат, которые открыты здесь, прыжком с красивой скалы, и слушать обрывки их уже завершенных жизней…
Простая служба!
