– Ириш, там Серёжа пришёл. К тебе.
Я вышла в прихожую, как была, нечёсаная, в старом домашнем халате. Сергей уже снял куртку, и расшнуровывал ботинки. Окинул меня взглядом, мы поздоровались.
В зале беззвучно мельтешил картинками телевизор. Разговор не клеился. Я смотрела на экран, и не понимала — почему явился Сергей, что ему нужно? А Сергей, словно в нетерпении, сидел, наклонившись вперёд на самом краешке кресла. Потом сделал движение, будто хотел встать, и я подумала, что сейчас он уйдёт. Он сказал:
– Пошли в кино.
Я спросила:
– Зачем?
– Там аппаратуру поставили новую. Долби пролоджик. Говорят, очень хороший звук.
Мне было всё равно, идти или нет. Но идти значило производить множество бессмысленных действий. Они стали уговаривать меня вдвоём с мамой. Спорить с ними не было сил, и я уступила.
В полупустом кинозале гулял ветер. Ноги мёрзли. Долби пролоджик оглушительно грохотал. Я прижалась плечом к Сергею, чтобы согреться. От него тонко пахло одеколоном, и... мужчиной. Как от папы. Наверное, в первый раз после тех детских лет мы с Серёжей так близко... Сергей пошевелился, и взял мою озябшую руку в свою.
Я не запомнила, что мы тогда смотрели. Мы сходили в кино ещё раз и два. Я стала ездить в университет. По утрам Серёжа теперь вновь ждал меня на остановке.
Потом погода повернула к теплу. Мы больше не спешили укрыться от ветра, бродили по всему городу, болтали о разном. Однажды я взяла Сергея под руку, с тех пор мы так и ходили. Совсем как влюблённая пара... Но только внешне. Он не стал моим, а я не стала его...
В маленьком зале — медленный вальс. Музыка то вздымается, то опадает, заполняет пространство, и прерывается командами педагога. Мы останавливаемся, возвращаемся на исходную, и всё снова.
Это моя затея. Серёжа агитировал ходить в «качалку», но ворочать штанги не женское дело. А вот танцевать я мечтала всегда.
– Девушки, девушки! Спину держим, не забываем! – я стараюсь, но, Бог мой, как трудно. Всё время на отлёте вверху, а внизу очень близко. Поясница ноет, руки отваливаются, но – "делаю шэйп". Как могу. А ещё — улыбаться. Это легко... только улыбка иногда напоминает гримасу.
Снова остановились, опять кто-то сбился. Краткая передышка, и занимаем третью позицию. Серёжина ладонь ложится чуть ниже моей левой лопатки. И — музыка! Первые такты — начали! Переход с полупальцев вниз, поворот, и снова, снова...
– Не виснем на партнёре! – строгий голос Алины, но мы продолжаем. Серёжа ведёт безупречно, у него получается, и нужно только одно — следовать за ним, ловя каждый нюанс чутким контуром рук.
– А вы прирождённый классицист, Серёжа, — сказала недавно Алина. — Жаль, что не пришли в бальные танцы раньше, – и я видела, как он возгордился.
Крашеные ярко-рыжие локоны, чёрные глаза, грация танцующей королевы... – это она. При виде таких мужчины "делают стойку". Потому Алина нравится всей мужской половине зала, и вызывает глухое беспокойство у женской. Но она уже наметила жертву:
– Серёжа, подойдите сюда.
Становятся в пару. Алина говорит что-то о важности смещения вправо, просит внимательно смотреть на неё.
– Раз, два, три... – сначала они движутся медленно, потом всё быстрее. Алина останавливает счёт, и только шорох обуви по паркету... Волнами, то опускаясь, то поднимаясь, она уводит его от меня, всё дальше, дальше... Они не смотрят друг на друга, но я ловлю искрящее электричество в их улыбках и позах. Комок где-то в груди, дыхание замирает, и — разряд! Я поднимаю лицо вверх, часто моргаю, слёзы предательски скапливаются в уголках глаз. Уже не больно. Они ещё где-то там, проходят диагональ, но мне всё равно. И легко.
А потом мой партнёр снова со мной. Замкнутый контур рук, наклон головы... Музыка! Движение влево назад, поворот... Легко! Волна подхватывает, и несёт. Легко! Вниз и вверх, снова вниз... кружится зал, потолок, зеркала на стенах... Там в их глубине кружусь я, такая летящая, такая лёгкая и пустая, как никогда прежде...
После занятий Серёжа ждёт меня в сквере у входа. Я смотрю на него. Снизу вверх. Он смотрит на меня. Сверху вниз, со своих ста восьмидесяти на мои сто шестьдесят. У него серые, как небо, глаза, и чёрная шапочка – "петушок". Я протягиваю руку, и рассыпаются освобождённые из-под шапочки светлые волосы. Такой он теперь смешной, непонимающий и взъерошенный...
– Спасибо тебе — говорю я.
Он долго молчит. Я беру его под руку, и мы идём по дорожке. Не вместе, но рядом. Отражается в лужах хмурое апрельское небо, и купаются в мутной воде пьяные от весны воробьи.
