Вал, как обычно, привлекал горожан. С него открывался прекрасный вид на Советскую площадь: скромные фонтаны, где игриво плескались дети, недавно отреставрированные магазины, спешащие или прогуливающиеся в жаркий июльский день люди, идущие по серым каменным плитам. Здесь и решил отдохнуть Алексей, расположившись на зеленом ковре вала. Он достал из немного потертого, темно-синего рюкзака серую книжку в твердом, шероховатом переплете и погрузился в чтение, уходя от реальности в мир великого писателя. Черные слова на белых страницах заплясали перед глазами, буквы словно ожили: зашевелились, забегали в хаотичном порядке, снизу вверх и сверху вниз, превращаясь в змейку тетриса, где вместо кубиков были буквы, а вместо игровой змейки — длинная цепь из букв. Алексей прикрыл глаза и подумал: что же это такое? Переутомился от чтения? Или голову напекло, что уже вижу галлюцинации? А может, это всё из-за того, что не выспался? В любом случае, это ненормально! Сейчас посижу минутку с закрытыми глазами, и всё пройдет, пройдет ведь?! Он вновь открыл глаза, развернул перед собой книгу, лежащую на коленях открытыми страницами вниз, и увидел всё то же самое, что и до того, как закрыл глаза. Змейка стала больше, но появилось отличие: некоторые буквы были выделены жирным шрифтом. Алексей сделал глубокий вдох, затем выдох и снова вдох, чтобы успокоиться. Затем решил соединить хаотичные жирные буквы в змейке в целое слово и увидел: ПОГРУЗИСЬ!
В ту же минуту городской вид стал плавно меняться, словно расплываясь, веселые крики детей сменились стуком колес лакированных карет по мостовой, серые каменные плиты обратились в неровную булыжную мостовую, по которой неслись, словно хозяева жизни, гордые кони с высокомерными кучерами, вздымая густую пыль. Свежий запах земли и травы сменился летней духотой и тошнотворным зловонием одного из городских каналов. Вдоль набережной тянулись обветшалые многоквартирные дома, выкрашенные в блеклые оттенки желтого и серого. Фасады их облупились, обнажая кирпич. Местами виднелись заплаты свежей кладки – следы недавних, но безрезультатных попыток ремонта. Окна, часто грязные, смотрели угрюмо, словно отражая безысходность жителей. Крыши, хоть и не грозили обрушением, были явно в плачевном состоянии, с провисшей черепицей. Звуки, доносившиеся из подъездов и открытых окон, были разнообразными: от приглушенного плача и тихих ругательств до резких криков и звуков драки, создавая гнетущую атмосферу.
На фоне этой унылой картины выделялись два здания. Одно – пятиэтажное желтое здание, ничем особенно не примечательное, если не считать его сравнительной новизны. А вот другое… оно подавляло своим видом. Огромный, мрачный дом, казалось, возвышался над всеми остальными. Его фасад был покрыт трещинами и сколами, а узкие, словно бойницы, окна смотрели на мир с немым укором. Создавалось впечатление, что это здание видело слишком многое и теперь не желает больше ничего видеть. Алексей потер глаза, не веря тому, что видит, в надежде, что это всё галлюцинации, но всё осталось как и прежде, те же изможденные рабочие, одетые в серые косоворотки и заправленные в сапоги штаны, и крестьянки в выцветших сарафанах с узелками за плечами, спешили по своим делам. Землисто-серые лица, у многих – следы тяжелого труда и недоедания. Затем он решил себя ущипнуть и так сильно, чтоб понять, а не уснул ли он на валу за чтением? Но боль была реальная, и красный след на руке это подтверждал, он не спал. Его мысли, подобно вихрю, метались внутри него, сердце заколотилось так сильно, что он слышал стук в своих ушах, в руках и ногах ощущалась легкая дрожь. — Да что же это такое?! — думал он, — как подобное вообще могло произойти?! Так, так, так… что вообще происходит? Ладно, по порядку. Сначала эта змея в книге… потом слово "ПОГРУЗИСЬ"… и вот я здесь. Где это "здесь", чёрт возьми?! Это не просто сон. Сны не бывают настолько… реальными. Эта вонь, звуки колёс карет, гул людей странно одетых и поглядывающих на меня, тактильные ощущения… я даже ущипнул себя! И больно! Значит, не сплю. Галлюцинации? Возможно. Жара, усталость… Но чтобы такие яркие и детализированные галлюцинации? Да и слово это… "Погрузись"… как будто кто-то специально это подстроил. Погрузился… Куда? В какую эпоху? Этот город… он выглядит как… как что? Как неизвестный мне город. Старый, грязный, нищий и вонючий город. Эти дома, одежда людей… 19 век? Может, даже раньше? Стоп, стоп, стоп. Как я мог внезапно переместиться сюда? Телепортация? Звучит как бред. Но что еще может объяснить происходящее? Допустим, это не сон и не галлюцинация. Тогда… я что, переместился во времени? Или в параллельную реальность? Или… или что-то еще более безумное. Ладно, хватит паники. Нужно успокоиться и попытаться разобраться. Первое: где я? Второе: где мой рюкзак и книга? Третье: как я сюда попал? И четвертое, самое главное: как вернуться обратно? Предположим: Книга – это ключ к тому, чтоб вернуться обратно, но книги нет, тогда как это осуществить? Слово "Погрузись"… Может, нужно что-то сделать, чтобы вернуться? Или, наоборот, чтобы полностью погрузиться в эту реальность? В итоге, я имею целую гору вопросов и ни одного на них ответа! Прекрасно, лучше и быть не может!
— Кто таков? Я тебя здеся прежде невидавал! — прозвучал хриплый голос за спиной. Алексей от неожиданности вздрогнул и медленно повернулся на голос. Перед ним стоял мужичок лет шестидесяти пяти, невысокого роста, худащавый, в холщовой грязноватой рубахе и таких же штанах с заплатами, заправленных в стоптанные лапти. Его испещренное морщинами лицо выражало смесь любопытства и подозрения. Глаза, маленькие и серые, выглядывали из-под козырька черной каскетки.
— Я… — как-то неуверенно вырвалось у Алексея. — И что дальше? Что мне ответить этому человеку? Стоит, сверлит глазами, так и дыры во мне протрет! А то и понятно, я попал не известно куда и как, стою один, не как все здесь одетый, явно выделяюсь, как новогодняя елка летом. В футболке, шортах и кедах с часами на руке, явно все во мне так и кричит, что я не местный! И что же ответить? Сказать, мол, путешественник? Да где в эту эпоху так одеваются путешественники? Может, сказать, что заблудился? А что с одеждой тогда делать, как ее объяснить, если спросит?
— Я… — выдавил он, — иностранный турист, правда отстал от своей группы и заблудился. Теперь и не знаю, где я, и куда идти.
— Заплутал, говоришь, — протянул мужичок, почесывая свою козлиную, жиденькую бородку, разглядывая Алексея с головы до ног каким-то хитрым прищуром, — иностранный, значит, вот только что за словесо такое, турист? Да и иноземцы щеголяют во фраках с цилиндрами, а твоя одежа, паря, на их не хожа. — Он протянул свою грязную, мозолистую руку к шортам и начал ее пробовать на ощупь, затем резко схватил руку, на которой находились часы и внимательно, словно изучая, принялся их разглядывать. — Ба! Что за диковина такая? — удивлённо произнес он. Алексей резко выдернул руку и отпрянул от мужичка. — Беглый, поди ж, ходишь в исподнем, озираешься кругом, будто вор, сейчас городового позову и объяснись ему кто таков! — Городового? Это еще кто такой? Неужели что-то вроде полицейского? — думал Алексей. — Если это действительно представитель местной власти, то неизвестно чего от них ждать, возможно даже и пытки, нет! Мне этого не надо, бежать и бежать как можно дальше и не медленно. — Алексей развернулся и побежал прочь от мужичка, не обращая внимания на его крики, он бежал без оглядки, не зная куда, лишь бы как можно дальше от того человека, пробегая среди узких улочек и обшарпанных домов. Его дыхание становилось сбивчивым и тяжёлым, в ногах ощущалось жжение, но он продолжал бежать, как никогда прежде, куда глаза глядят. Пробегая среди улочек, подобных лабиринту, Алексей заметил развешанную на верёвке, что тянулась от дома к дереву, мужскую одежду, сорвал ее с веревки и продолжил бег, пока не оказался под мостом одного из каналов, где решился переодеться, чтобы хоть как-то слиться с местными. Под мостом было сыро и темно, слабый свет проникал сквозь щели в деревянных досках. Воздух был спертый, пропитанный запахом сырости и плесени, который перебивало зловоние. В самом тёмном углу, в форме эмбриона лежал силуэт. Разглядеть его было сложно, поэтому Алексей решил подойти ближе, приблизившись, он увидел человека лет уже за пятьдесят, среднего роста и плотного сложения, с проседью и с большой лысиной.
— Простите, — тихо произнес он. — Я не хотел вам помешать. Просто… ищу место, где можно немного передохнуть. — Человек с отёкшим от пьянства жёлтым, даже зеленоватым лицом, с припухшими веками, из-за которых сияли крошечные, как щёлочки, но одушевлённые красноватые глазки, посмотрел на Алексея нехотя, сменил с лежачего в сидячее положение и ответил: — Отдыхать здесь нечего, — в его голосе прослеживалась некая боль, и вместе с ней можно было уловить долю страдания, — здесь только сырость да вонь. — Он отвернулся, словно потеряв интерес к Алексею, и уставился в пустоту. — Я… я понимаю, — пробормотал Алексей, — просто день выдался трудным. Несколько минут они молчали. Алексей чувствовал себя крайне неуютно, как будто совершил какой-то непростительный проступок, вторгнувшись в чужое личное пространство. Вдруг человек глубоко вздохнул и начал говорить: — Знаете, молодой человек, что такое, когда тебе некуда идти? Жена больна, дети голодают, а ты… ты сам — последнее ничтожество, знаете? — Нет, — ответил Алексей, чувствуя, как в груди нарастает какое-то тревожное предчувствие. — Не знаю. — То-то и оно, что не знаете, — горько усмехнулся человек. — А вот я знаю. Я это каждый день чувствую. Каждый Божий день! Легко ли, скажите на милость, быть родителем, когда детей нечем кормить? Женой, когда каждый вздох – болезнь? А ты, как последний паразит, высасываешь последние деньги из их нищего кошелька, чтоб… чтоб забыться, чтоб хоть на мгновение не чувствовать этой невыносимой боли, этого всепоглощающего стыда! Он замолчал, тяжело дыша. Алексей, как завороженный, слушал его, не в силах произнести ни слова. Он начинал понимать, кто перед ним сидит и куда он попал. И вместе с этим, еще неокрепшим пониманием, в нём начала зарождаться мысль о том, что он должен предпринять для своего возвращения. — Был я когда-то титулярным советником, — продолжал человек, — служил честно, верой и правдой. А теперь… Теперь я просто пьяница, нищий, никчемный человек. Всё пропил, всё потерял. И даже умереть не хватает смелости. Знаете, молодой человек, — продолжал он, надевая на себя изодранный фрак, на котором была всего одна пуговица, еле державшаяся, которую он застегнул грязной правой рукой, — ведь грех — не нищета. И пьянство — не самое страшное падение. Ибо нищий может духом возвыситься, а пьяница — узреть истину в вине. Но вот когда ты… когда ты и нищ духом, и пьян, и понимаешь, что жена твоя последнюю копейку отдала на твою же погибель… а дочь… — он запнулся, словно слова застряли у него в горле, и попытался сглотнуть, но вышло только какое-то жалкое хрипение, — вот это, молодой человек, воистину ад! Я ведь, знаете ли, не всегда был таким… таким… — он махнул
|
