рукой, словно отбрасывая от себя это слово. — Служил, как положено, старался… Но потом… потом всё покатилось под откос. И не потому, что я слаб или глуп, нет! Просто… просто я не вынес этой вселенской несправедливости! Видите ли, один живет в роскоши, утопает в злате, а другой… другой умирает от голода! И что же? Где же Божья справедливость? Где милосердие? Глаза его наполнились слезами, которые, впрочем, быстро скатились по небритым щекам, смешиваясь с грязью и пылью. — И вот, я, бывший титулярный советник, а ныне… жалкий пьяница, валяюсь под мостом, как последняя собака! И все это потому, что я не смог… не смог примириться с этим миром! Я хотел… я мечтал… о справедливости! А получил… получил лишь презрение и жалость! Он замолчал, тяжело дыша, и уставился на Алексея своими красными, воспаленными глазами. — И что же теперь? — спросил он, словно ища ответа у самого себя. — Теперь остается только одно… пить! Пить, чтобы забыть! Пить, чтобы не видеть этой мерзости! Пить, чтобы… чтобы хоть на мгновение почувствовать себя человеком!
Алексей молчал, погруженный в свои мысли: Ошибки быть не может, это Мармеладов! Хотя его исповедь отличается от той, что я знаю, это точно он! А значит, меня занесло в роман Достоевского, теперь понятно, почему нет рюкзака и книги, но не понятно, почему я остался в своей одежде? Хотя это не важно, нужно понять, для чего я здесь? А что, если я могу исправить судьбу Родиона? Точно, нужно эту теорию проверить, возможно, в этом и кроется моё возвращение! Стоп! А что, если убийство уже произошло? Нужно срочно это проверить, вопрос – как?
— Простите, — сказал он, прерывая горькую речь Мармеладова, — мне нужно идти. Я должен кое-что выяснить, обещаю, что еще к вам приду и поговорим с вами.
Алексей выскочил из-под моста и огляделся. Он был в незнакомом городе, в чужой эпохе, и ему нужно было понять, находится ли он до убийства старухи или уже все произошло? Направившись в сторону, где, как ему казалось, находится центр города, проходя узкие, грязные улочки, которые сменялись более широкими, но не менее унылыми площадями. Дома становились выше, а прохожие - более нарядными. Однако общее впечатление безысходности и уныния никуда не исчезало. Он шёл, стараясь не привлекать к себе внимания, но это было сложно. Одетый в старую одежду, которая висела как мешок, Алексей выглядел ничем не лучше местных нищих. Люди шарахались от него, бросая презрительные взгляды, но ему было все равно, он искал, словно помешанный, силуэт из романа. Вдруг на мосту, в метрах ста от него, он заметил человека в длинном пальто и шляпе, медленно идущего вперед и смотрящего себе под ноги. — Этот силуэт, эта походка, опущенная голова — неужели это он? — Алексей не мог разглядеть лицо, но внутренний голос кричал, что это именно тот, кого он ищет. Алексей ускорил шаг, стараясь не привлекать внимания. Расстояние между ними медленно сокращалось. Теперь он видел больше: высокая изношенная шляпа, длинное широкое пальто, которое на его худом теле смотрелось как мешок, он шел, словно в трансе, не замечая никого вокруг, полностью погруженный в свои мрачные мысли. — Он еще не сделал этого, — лихорадочно думал Алексей, пытаясь вспомнить хронологию романа. — Исповедь Мармеладова… она происходит до убийства, но была ли эта исповедь? Нужно было самому спросить Мармеладова, знает ли он студента Родиона? Старуха-процентщица еще жива? Или… или время здесь течет по-другому? Я должен это узнать наверняка! Подойдя почти вплотную, Алексей окликнул незнакомца, стараясь, чтобы голос не дрожал:
— Простите… не подскажете, как пройти к дому Алёны Ивановны, процентщицы? Слова прозвучали неестественно громко в удушливой тишине моста. Фигура впереди резко остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. Медленно, с трудом, словно каждое движение причиняло боль, незнакомец обернулся. Алексей увидел бледное исхудавшее лицо, с тёмными глазами, а из-под выцветшей шляпы виднелись тёмно-русые волосы.
— Зачем вам? — голос Раскольникова (а это был несомненно он) прозвучал тихо и отрывисто. Он пронзил Алексея подозрительным, изучающим взглядом. — Вам что, деньги нужны? Заложить? — В его интонации сквозила странная смесь презрения, любопытства и какой-то болезненной надежды.
— Нет… то есть да… но не только, — растерянно пробормотал Алексей, понимая, что запутался. — Мне нужно… поговорить с ней. По очень важному делу. Раскольников молча смотрел на него, и в его взгляде что-то менялось. Подозрительность сменилась каким-то почти безумным интересом.
— Важному делу? — он тихо усмехнулся, и это звучало жутковато. — У всех у нас к ней «важные» дела. Все мы идем к ней с последним, что осталось… а она… она… — Он не договорил, сжал кулаки и резко повернулся, чтобы уйти.
— Стойте! — почти крикнул Алексей, понимая, что упускает единственный шанс. — Я знаю, что вы задумали!
Раскольников замер на месте, затем обернулся снова. Теперь его лицо было искажено не просто подозрением, а настоящим животным ужасом и яростью. Он сделал шаг вперед к Алексею, и тот инстинктивно отступил.
— Что… что ты сказал? — прошипел Раскольников так тихо, что еле можно было разобрать слова. Его глаза сузились, в них вспыхнул опасный, неспокойный огонёк. — Что ты можешь знать? Кто ты такой? Откуда?
Он схватил Алексея за рукав старой одежды, и его пальцы впились в ткань с нечеловеческой силой.
— Я… я хочу помочь! — выдавил Алексей, чувствуя, как подкашиваются ноги. — То, что вы задумали… это ошибка! Непоправимая ошибка! Это не возвысит вас, а уничтожит! Вы будете мучиться всю оставшуюся жизнь!
Глаза Раскольникова расширились. В них читалось непонимание, шок и всё нарастающая паническая уверенность, что этот странный, плохо одетый человек — не просто сумасшедший. Что он знает. Знает всё.
— Ты… от них? — прошептал он, и его взгляд стал совсем безумным. — От следователя? Уже? Нет, не может быть… Или ты… призрак? Порождение болезни?
Он отшатнулся от Алексея, отпустив его рукав.
— Убирайся! — вдруг резко и громко крикнул он, привлекая внимание редких прохожих. — Не смей подходить ко мне! Не смей говорить со мной! Я тебя не знаю! Ты болен, как и я! Это бред!
С этими словами он круто развернулся и почти побежал прочь, путаясь о своё длинное пальто, оставив Алексея стоять одного в центре моста, под любопытными и осуждающими взглядами горожан.
Сердце Алексея бешено стучало. Он понял две вещи. Во-первых, убийство еще не совершено. Раскольников еще только вынашивает свою идею, и его терзают сомнения. А во-вторых, его собственная попытка вмешательства лишь подтолкнула героя к роковой черте. Его слова не остановили, а, наоборот, напугали, взвинтили и, возможно, даже убедили в правильности выбранного пути — раз уж о его планах уже «кому-то известно».
Отчаяние накатило новой волной. Он не только не исправил ситуацию, но и усугубил ее. И теперь он остался один в этом враждебном мире, без малейшего понятия, что делать дальше. Книги нет. Возвращаться не с чем. А до убийства остаются считанные дни, а может, и часы.
Он посмотрел вслед удаляющейся сгорбленной фигуре, которая быстро растворялась среди прохожих. — И что теперь? — задумался Алексей. — Разговор провалился, более того, я, возможно, все усугубил. Кретин! Как же я жалок и глуп, решил, что что-то могу исправить, а на деле всё только испортил! Идти некуда, вернуться не могу! А может, мне просто нужно наблюдать со стороны и не вмешиваться? Но я уже это сделал, а раз возвращения в реальность не произошло, значит, я прав! Я должен остановить Родиона! В этом и есть моя миссия! Алексей стоял на мосту, ощущая ледяную пустоту в груди. Воздух, густой от смрада каналов и городской пыли, казалось, вяз в легких. Надменные взгляды прохожих, их брезгливые усмешки — всё это отскакивало от него, как горох от стены. Единственное, что имело значение сейчас — это убедить Раскольникова, но как? Мысли метались в панике, пока взгляд его не упал на воду. Мутная, тёмная, медлительная, она текла под мостом, унося с собой обрывки какого-то мусора. И вдруг в голове что-то щёлкнуло. Книга, тот самый серый томик в шероховатом переплёте, который исчез вместе с рюкзаком. Он был не просто проводником в этот мир. Он был частью правил. А правила диктует автор.
— Цена погружения, — прошептал Алексей самому себе. — Всё имеет свою цену. Чтобы что-то изменить, нужно заплатить. Чем? Не деньгами. Чем-то большим.
Он вспомнил глаза Мармеладова — полные отчаяния и боли, но в которых всё ещё теплилась искра надежды на чудо. И он вспомнил исступлённый, животный ужас в глазах Раскольникова. Алексей оттолкнулся от перил. Ноги сами понесли его прочь от моста. Он шёл быстро, не разбирая дороги, пока не оказался на той самой грязной площади, где под мостом сидел Мармеладов, которого уже не было. На его месте валялась лишь пустая стеклянная бутылка, подкатившаяся к стоптанному лаптю. Пустота под мостом выглядела ещё более зловещей и безнадёжной. — Цепь событий запущена. Мармеладов пошёл за своим утешением. А я… я должен найти не Родиона, а выход, чтоб вернуться в свой мир. Алексей вышел из-под моста и тихим шагом, погружённым в свои мысли, побрёл без всякой цели, пока не оказался у того самого дома, жёлтого и сравнительно нового.
Из приоткрытого окна лилась музыка. Чьи-то неуверенные пальцы перебирали клавиши расстроенного фортепиано, пытаясь извлечь жалостливую мелодию, которую Алексей никогда прежде не слышал и не мог её с чем-либо сравнить.
Алексей остановился, прислонившись к шершавой стене, и замер. Он слушал. И в этой музыке была вся тоска этого мира, всё его непонятное, изуродованное страдание и — странная, неистребимая надежда.
И тут он понял. Понял свою ошибку. Он пытался говорить с Раскольниковым на языке разума, логики, последствий. Но мир «Преступления и наказания» живёт не разумом. Он живёт сердцем. Болью. Состраданием. Или его полным отсутствием.
Мелодия оборвалась на высокой, страдальческой ноте. Воцарилась тишина, более громкая, чем любой шум.
Окна начали расплываться, тишина обратилась в детский смех, шершавая облупившаяся стена стала зелёной травой. Алексей посмотрел вперёд, и перед ним были те же отреставрированные магазины, фонтаны, в которых всё так же игриво плескались дети. Алексей вдруг осознал, что его возвращение заключалось не в спасении Раскольникова, а в его понимании того мира, в котором он был. Но помимо памяти, Алексей принёс из того мира ту самую старую одежду, которая на нем сидела как мешок.
