Каждый из нас чем-то бредит в детстве. Кто-то мечтает о длинном шланге пожарника, кого-то тянет в золотой бункер дядюшки Скруджа, а кому-то мерещится блеск лотка с мороженым. Мое же тело спало и видело себя в балетной пачке. Словно околдованная, я постоянно натанцовывала по квартире, тщетно пытаясь, то сложиться в позу умирающего лебедя, то совершить стремительное вращение, что извечно уносило меня куда-нибудь лбом, то, встав на цыпочки и подняв руки над головой, тихо проплыть под музыку Чайковского из одного угла в другой. Это была даже не мечта, это был иной мир, где меня на сто процентов ждало счастье, ведь именно, как мне казалось, только и живут воздушные феи, зачарованные принцессы и доблестные рыцари на белых конях. К поступлению в балетную школу я готовилась основательно – стойко держала спинку прямо, проглотив длинный лом своим воображением, тянула тощую шейку вверх, да так сильно, что ключица падала в обморок и, естественно, тренировала пальцы, подживая их так, словно я китайская красотка, что из ног лепит «золотые лотосы». Самое удивительное, что мама даже не пробовала трогать здравым смыслом мои мечты, она скорей их поддерживала, уверенная в том, что такому тщедушному тельцу, как мое, с гулькой из жидких волосенок, намотанной на макушке, только в пуантах и найдется место. C другой стороны, дворовые друзья, что так и не смогли до конца заценить моих устремлений, а за вытянутую шейку прозвали «Гусёнком». Но я на них не обижалась, памятуя о том, что в сказке Андерсона это несуразное существо на зависть всем однажды превратилось в прекрасного лебедя. А, значит, это случится и со мной. Так я думала, и так жила в перьях из бабушкиной шляпки и ареале из классической музыки аж до шести лет. А потом пришло первое разочарование. Меня не взяли. К моим горьким слезам и искреннему сожалению преподавателей, природа щедро, отсыпав мне даров, где был и высокий подъем стопы, и длинные руки, и лебединая шейка, и высокий прыжок, и, самое главное, выворотность, без которой невозможно ни одно па, забыла о примитивном вестибулярном аппарате. Этот нахал подкарауливал меня везде, на любой качели и даже скакалке, постоянно награждая головокружением и легкой тошнотой. И, если по жизни с ним можно было справиться при помощи леденца или прикушенного языка, то скрутить фуэте на сцене вряд ли бы удалось. Прекрасный мир треснул, словно помадка на засохшей ромовой бабе. Жизнь закончилась, решила я, а потому, засунув поглубже в шкаф сшитую мамой юбочку из тюля, отправилась учиться в обычную школу, в поисках новой мечты.
Но откуда мне было знать, что в судьбе бывает еще и случай. И именно он однажды внес в расписание второклассников ритмику. Одетые в чешки и гимнастические купальники, я и мои одноклассники с удивлением взирали на нашу наставницу. Она же напоминала миниатюрную статуэтку – стройная, изящная, с прямой спинкой и пластикой, что веяла от каждого движения. Одетая во все черное – от туфлей и чулок до узкой юбки со свитером, она была похожа на Одиллию, выпорхнувшую из-под софитов большой сцены на скрипучий пол школьного актового зала. Для меня она была именно той, что вот-вот распахнет для меня двери туда, где живут гран жете, па де ша, батман и ассамбле. От раздираемого желания вот так налегке впрыгнуть в мир моей мечты, я быстро встала в первую позицию, собрала пятки вместе, а руки - колесиком, одновременно вытянув шейку вверх, и тут же поймала одобрительный взгляд своей наставницы. Остальным же это далось не так легко, особенно мальчикам, что никак не могли стопы отпараллелить плечам. Все хихикали и заваливались то в бок, то друг на друга. Наша «статуэтка», строго постучав длинной указкой по спинке стула, в одно мгновение навела порядок. Затем обойдя всех, она аккуратно, но твердой рукой развернула кому стопы, кому плечи, а кому и шлепнула по пятой точке, чтобы ее перестали отклячивать, как авоську с картошкой. И довольная результатом, вернулась на сцену, мы же, стоя в непривычной позиции, взирали на нее снизу из зала.
- А сейчас – плие! – поставленным голосом произнесла Одиллия и, быстро встав в первую позицию, она показала нам, что же это слово значит.
По своей сути, плие – это приседание. И именно это нам продемонстрировала наша учительница ритмики. Ее пластичные руки красиво взметнулись вверх, коленки разъехались ровными треугольниками в разные стороны, делая ее фигурку похожую на индийскую богиню. С потрясающим уровнем неуклюжести мы поспешили проделать то же самое. Да, но нашим детским тельцам это далось с трудом. Коленки никак не хотели гнуться под нужным углом, пятки разбегались, а руки, забытые за войной с ногами, то падали вниз, то торчали пальцами вверх, словно моля о пощаде. Короче, то, что происходило к подножья школьной сцены, больше смахивало на фильм ужасов, где кучка маленьких зомби, потерявшись в пространстве, совершает нелепую попытку собрать свой «холодец» в кучу. И, чем неуклюжей мы выглядели, тем изящней смотрелась наша наставница. Не выходя из роли точенной статуэтки, она взирала на наши пыхтения и лишь отдавала команды:
- Плие! Плие! А теперь - Гранд-плие!
И она присела еще глубже. В то же мгновение дверь моей мечты с грохотом захлопнулась, прищемив мне и нос, и пальцы, и прочие органы, потому что в радужной картинке на сцене появилось то, чем там не должно было быть. В узкую щель между задравшейся юбкой и стройными ногами в черных чулках нагло вылезли ярко-розовые панталоны. Застыв, словно контуженная льдинка, я забыла обо всём – и про свои руки, что продолжали держаться коронкой над головой, и про ноги, что всё еще торчали в разные стороны острыми коленками, и про спинку, что от непривычного напряжения начала слегка ныть. Я стояла, распахнув глаза и, как рыбка, хватала воздух ртом. Одиллия в панталонах!! В таких, какие поддевали мои бабули, приговаривая «это шоб ничё не подморозить». Сказочный мир завалился, стразы осыпались, белый конь захромал, а тяжелый занавес, хлопнув мощными складками, рухнул на сцену. «Финита ля комедия», ну и плие туда же. К моей безумной радости, эксперимент по развитию пластики у учеников начальной школы как стремительно начался, так же и тихо сошел на «ноль». Мои одноклассники с чистой совестью закинули подальше чешки, тут же забыв и про первую позицию, и про плие, и про попытку войти в мир балета. Для меня же это был удар, и настолько сильный, что еще лет десять после этой истории при слове «балет» я покрывалась мурашками.
Позже, попав со школьной экскурсией в наш академический Театр оперы и балета, я лишь убедилась с том, что придуманного мной сказочного мира никогда и не существовало. Очарование парадной лестницы с толстыми коврами и сверкающими люстрами закончилось облезлым закулисьем, по которому нам разрешили побродить. На сцене шел прогон вечернего спектакля. Под классическую музыку там развивалась очередная любовная история. Выпорхнув из света софитов, воздушные принцессы, сидя на скамейке и скинув пуанты, тихо матерились, одновременно ловко растирая перебинтованные стопы, у открытого окна доблестные рыцари курили в кружевной рукав, кидая осторожные взгляды по сторонам. А за фанерным дворцом во всю ругались «влюбленные», используя слова, явно неподходящие для либретто. Вдруг оркестр, свиснув тромбоном, резко умолк и в ту же минуту за весь театр прогремел голос режиссера:
- Где эта чертова принцесса?
Его рык стукнулся о фанерный свод дворца, приведя в ступор «влюбленных». В следующее мгновение прима, стремительно смахнув с пачки невидимую пыль и послав партнеру средний палец, с ослепительной улыбкой выскочила в свет софитов.
- Да…, - подумалось мне. – Какое-то тут всё неправильное.
С тех пор я уверенна в том, что не всем нашим мечтам нужно исполняться, не всем желаниям вотворяться в жизнь, и не всем устремлениям приходить к финишу. Порой нужно оставлять нетронутой сверкающую дверь детских грез, сохраняя их для своих ночных видений и легкого взрослого разочарования, начинающего со слов «а если бы…». Реальность столь прозаична, что куда-то необходимо отлетать в момент полной усталости. И почему бы этим местом не может быть мир, где живут зачарованные принцессы, воздушные феи и доблестные рыцари на белых конях. Почему бы и нет…
В прочем, моей мечте не удалось полностью почить с концами, ибо мечты живучи, что поделать – они таковы, а потом порой, когда меня никто не видит, я, заслышав знакомые нотки бессмертной классики, приподнимаюсь на цыпочки и плыву из одного угла в другой, пуская волну руками, раскинутыми в стороны. И пусть моя Одетта теперь мало напоминает нежную птицу, и пусть из белизны лишь седина в висках, и пусть мой стройный лебедь больше смахивает на бройлерскую курицу, пусть так. Зато мой «Гадкий утёнок», что всё еще жив где-то глубоко в моей душе, по-прежнему, тянет шейку вверх, чтобы затем на последних аккордах присесть, аккуратно разведя артритные ноги ровными углами. Плие, плие, а теперь Гран-плие!
