Река, приближаясь к городу, миновав на подходе не один десяток скромных коробочек гаражей для лодок, неказистых, слепленных из невесть чего, терлась лоснящимися краями о буйные поросли кустарников аморфы, нависающих над водой мириадами изумрудных листьев, вливалась в берега города широким мутновато-зеленым потоком. Неспешные воды её ещё больше замедлялись, обнятые с двух сторон бетонными берегами набережной, наполнялись городским мусором, покрывались радужными разводами маслянистой пленки от нефтепродуктов и казалось ещё более темнели и нехорошо зеленели. Вдоль всего города, сбившись к краю воды, проплывали бутылки, окурки, пакеты и ещё много чего, что не утонуло, а осталось на плаву, чтоб неприятно разнообразить поверхность реки. Проносящиеся моторки, прогулочные катера и частные яхты, шумно, многоголосо возникали и тут же уносились, перемешивая винтами мусор, шинкуя и отбрасывая обратно в волны. А огромные грузовые суда качали его неспешно: то подтягивая к себе, то отпуская. Набережная города сходя на нет по ухоженности и обитаемости, обрубалась пересекающим её железнодорожным полотном, взбирающимся на шумный, гулкий, выкрашенный черным мост, а затем бежавшим в южное направление. Мост был разводной, вернее подъемный. Когда надо было пропустить суда, центральная часть моста поднималась, увеличивая высоту прохода. За мостом линия берега резко менялась, как будто левый и правый берега поссорились, и отныне и навсегда решали не походить друг на друга. Левый берег до самого горизонта простирался ровной и плоской долиной, уходящей в степь на десятки километров отсюда. Правый же берег резко возносился вверх, утыканный частными строениями в один, полтора этажа и тонущий в зеленолиственной пене садов, и дальше, и выше, становясь городом в кирпичной застройке на холмах. В этом месте, сразу за мостом, река, поддавшись общей размолвке берегов, делала небольшой, но довольно резкий изгиб в сторону левого берега, получившего название «Ковш». Потом успокоившись и найдя умиротворение, река шла ровно, без неожиданных излучин и поворотов, плавно изгибаясь, как и положено степенной степной реке.
У Ковша была своя атмосфера. Левый берег всё так же был спокоен и чист, а вот правый разбит самой природой на несколько участков. Первый участок был знаменит тем, что в корнях всё той же неуёмно разросшейся аморфы путался и застревал городской мусор, привлекая чаек и мух, а также источая невообразимую вонь. Мусора набивалось до полуметра, сам собой он создавал некий уловитель, который естественным путем собирал и очищал воду. Один или два раза в неделю размер этого барьера становился критическим и проходящий мимо тяжелый сухогруз так колебал воду, что наросший ком собранного отваливался и грязным, плотно слепленным айсбергом уплывал вниз по течению. Чаще это случалось ночью, когда прилив воды был максимальным. Рыбаки, сидящие на втором участке Ковша, шумно обсуждали сгрудившийся мусор, горожан, его бросающих, муниципалитет, его не убирающий, правительство, не следящее за администрацией города и прочее, и прочее, а утром уже могли этот мусор и не обнаружить. Рыбаков было много, впрочем как и рыбы разного калибра и места проживания. Чаще всего ловили «донками». Забрасывая леску на четыре, пять крючков и частенько вытаскивая целую гирлянду из пойманных рыб. Можно было ловить и на удочку. Особенно в те часы, когда судоходство приостанавливалось из-за поездов.
Третий участок Ковша состоял из пляжа, пологого схода в воду, обрывающегося резким уходом на глубину уже в трех метрах от суши. Суда, минуя этот «каприз реки», входя в поворот, всегда чуть добавляли оборотов своим винтам, отчего глубина фарватера углублялась, а песок со дна реки год за годом съезжал в сторону правого берега и создал песчаный мол, ставший небольшим, опасным диким пляжем, с чистой, но коварной глубокой водой. Местный предприимчивый народ, желавший быстро разбогатеть, поставил заборчик с калиткой, будку кассира и три десятка деревянных шезлонгов, больше похожих на лавки, с металлическим навесом над ними. После того, как всего за один сезон несколько человек утонули на этом месте, пляж огородили колючей проволокой и поставили предупреждающие знаки. Однако, желающих ополоснуться это не останавливало и раз в два, три года река всё равно забирала свою глупую жертву. Это был третий участок Ковша. Обычно пустынный песчаный берег с солнцепеком, населенный несколькими бездомными кошками, кормившихся от щедрости рыбаков да вездесущие чайки, дерзко выхватывающие почти из рук рыбу, брошенную для кошек. Жил здесь же или даже не жил, а появлялся иной раз, огромный рыжий кот. Это был не обычный дворовой кот, а скорее всего бастард камышового, столь огромен, рыж и непохож он был на своих собратьев, взявший от отца размер, а от матери окрас. И дело не в манере поведения, а в общем впечатлении, которое кот производил. Он не ластился, не выпрашивал еду, не валялся в теплые дни на песке, не щурил глаза, не потягивался лениво и демонстративно, а запрыгивал на будку бывшей кассы и оттуда молча озирал окрестности, высматривая и ожидая ещё одного завсегдатая Ковша.
Бывают люди, внешность которых сразу дает понять кто это, каков возраст и уровень жизни. По одежде, прическе, ухоженности, манере держать себя и общаться, словами в речи и мату, рождается ясная картина окружения и быта таких людей. Таким и был человек, которого ждал рыжий кот. «Спившийся интеллигент» так одной фразой, вмещающей в себя много похожих образов, можно было бы охарактеризовать его. Худощавый, невысокий мужчина средних лет, одетый аккуратно, но изрядно поношено и грязновато, что говорило об одиночестве и холостяцком быту. С помятым сизоватым лицом, близорукими глазами за очками в выцветшей оправе и ещё множеством других деталей внешности, схожих с тысячами таких же, как у него, описывать которые не имеет смысла. Те, кто часто бывал на Ковше, называли его «Пиджак», за то, что он единственный из всех приходил не в специальной одежде, купленной в специальном магазине, не в дешевой подделке под специальную одежду, и даже не в старом поношенном тряпье, обо что не жалко вытереть руки от опарыша или червя, а в костюме, некогда модного цвета маренго, который угадывался на менее заношенных участках, и в шляпе вероятнее всего того же цвета. В одной руке он нес удочку из бамбука времен страны прошлого века, оставшуюся скорее всего только у него на весь город, и цинковое ведро, в котором были сложены черви в стеклянной банке, очевидно накопанные самим Пиджаком, хлеб в полиэтиленовом пакете, пресловутый сырок и маленькая бутылка водки, в простонародье именуемая «чекушка». Ассортимент ведра всегда был один и тот же. Хотя в пик летнего изобилия там могли появляться большие, размером с кабачок, желтоватые огурцы, или слегка побитые два-три яблока. Появлялся он глубоко за полдень и проходя мимо ряда рыбаков, иной раз ловил на себе насмешливый взгляд. Тогда Пиджак чуть приостанавливался, легонько кланялся, улыбаясь и приподнимая руку с удочкой.
-Добрейшего! - произносил он и шел не спеша дальше, до следующего «Добрейшего».
В лицо, конечно, никто над ним не смеялся, но за спиной каждый изгалялся как мог, не сдерживая ни сарказм, ни злость, ни воображение.
Пиджак уходил далеко от всех рыбаков, садился у дальнего конца пляжа, ставил рядом ведро, долго подбирал глубину то забрасывая, то вытаскивая леску. Найдя же оптимальную, старательно насаживал червя, размашисто и почти театрально забрасывал снасти в воду, втыкал удочку в песок и ждал. До первого поклева не начинал ни есть, ни пить. Так он мог просидеть не один час, чем вызывал новую волну шуточек и ложное сострадание наблюдающих. Бывало, что с поклевом приходил и улов. Тогда Пиджак одной рукой, предварительно сняв рыбу с крючка, долго и суетно вытаскивал припасы из ведра на расстеленный пиджак и полами закрывал их от солнца. Стараясь не замочить ноги черпал воду в ведро и тогда уже отпускал в него пойманную рыбу. В этот момент недалеко от него усаживался рыжий кот, буквально в паре человечьих шагов, мордой к реке и к Пиджаку боком. А Пиджак в это время, устраивался обратно на песок и «отмечал» клёв, отпивая половину чекушки, не закусывая её ничем. Спустя немного времени Пиджак допивал водку и, пьянея, начинал свой монолог. Вернее тем, кто это наблюдал, виделся монолог, на самом же деле Пиджак общался с котом. Что-то рассказывая, вскрикивая, смеясь, матерясь и даже иной раз читая стихи и плача, Пиджак видел в рыжем коте живое разумное существо, собеседника, возможно даже какого-то кошачьего интеллигента. Никто этого не знал, лишь самые наблюдательные подметили, в те дни, когда Пиджак рыбачил в одиночестве, он молчал. Кот слушал его, как и положено мужчине уверенному в себе и не имеющему желания менять этот мир. Слушал одним ухом, всей своей огромной фигурой выражая полное равнодушие к теме разговора, какой бы она не была, и в то же время проявляя сочувствие и понимание к говорившему самим фактом своего нахождения рядом. Иной раз их разговор прерывался уловом, что уже никак не влияло на тему беседы. В наливающихся густотой сумерках Пиджак иссякал и замолкал, доставал свою снедь и медленно молча ел. В эти минуты рыжий кот разворачивался и уходил - разговор окончен. Пойманную рыбу Пиджак уносил с собой. Чем её было больше, тем дольше он не появлялся на Ковше и тем чутче и нетерпеливее ждал его рыжий кот.
Случался день, что ничего не ловилось и даже не особо клевало. Когда поплавок сидел в воде, как в бетоне, и не шевелился, лишь чуть заметно вздрагивая от ветерка. Тогда Пиджак и кот беседовали без слов. Пиджак вздыхал, бестолково дергал удочку в надежде, что всё же сможет подсечь рыбу, которая вроде бы как клевала, матюкался сильнее и громче обычного, потом с отчаяния и невезухи выпивал всю чекушку залпом, не ел, быстро собирался, не дождавшись заката, и уходил, оставив кота сидеть там, где тот и был. Обычно дня два-три спустя приходил Пиджак всё такой же доброжелательный, приветливый, словоохотливый, немного глуповатый и побитый... Кот подходил к нему неизменно на расстоянии двух человечьих шагов и садился рядом.
Можно было бы додумать трогательную историю о сближении кота и человека больше, чем на два человеческих шага, о единении двух никому не нужных живых существ. Но было, как было. Изо дня в день, из сезона в сезон. Два одиночества, не тяготившихся ненужностью, независимых, брошенных и забытых на обочине жизни, живущих в безвестности и безгласности, пересекались на берегу каверзного поворота реки, чтобы послушать и поговорить о том, что их волнует....
Снимаю шляпу
Пока только восторги, по теме выскажусь детальней в следующий раз)
Я вновь под впечатлением от твоего пера!