Был февраль 1943 года. Мы стояли около Воронежа. Не город – обмороженный призрак, исклеванный войной. Луна, как пробитое ведро, цедила бледный свет на руины, выбеливая лица солдат, застывших в оцепенении.
Я помню запах. Сладковато-тошнотворный смрад гари и разложения, въевшийся в поры, преследовавший даже во сне. Тогда, у Воронежа, сон перестал быть убежищем. Он стал смотровой площадкой в ад.
Мы ждали приказа. Ждали чуда. Ждали смерти. Чего ждали остальные, я не знал, да и не хотел знать. Лишь бы не слышать больше этот пронзительный вой ветра, пробирающий до костей, словно предвестник беды.
В полуразрушенной избе, ставшей нашим временным пристанищем, тускло горел огарок свечи. Он отбрасывал танцующие тени на закопченные стены, превращая знакомые лица в жуткие маски. Игра теней порождала призраков прошлого, улыбки родных, отголоски довоенных песен. И каждый раз, когда пламя дергалось, грозя погаснуть, я ловил себя на мысли, что боюсь не вражеской пули, а этой тишины, в которой прошлое становится реальнее настоящего.
В углу, свернувшись калачиком, сидел Василь, наш связист. Парню едва исполнилось двадцать, но в глазах плескалась такая древняя тоска, что казалось, он прожил не одну жизнь. Он что-то бормотал себе под нос, перебирая провода своей рации, словно четки. Я знал, что он молится. Молится о нас всех.
Внезапно тишину разорвал треск рации. Голос, хриплый и искаженный помехами, пробился сквозь эфир. «Приказ… наступление… завтра… рассвет…». Василь замер, потом медленно поднял на нас глаза. В них не было ни страха, ни надежды. Лишь обреченность.
Наступление. Звучало как приговор. Рассвет у Воронежа. Каким он будет? Багровым от крови и пожаров или тусклым и безнадежным, как луна, цедящая свет на мертвый город? Никто не знал. И в этом неведении таился самый страшный ужас.
Я прикрыл глаза и постарался вспомнить лицо матери. Ее улыбку. Запах свежеиспеченного хлеба. Звук ее голоса. Хоть что-то светлое, чтобы прогнать мрак, сгущавшийся вокруг. Но память предательски подсовывала обрывки картин сражений, лица убитых товарищей, этот въедливый смрад смерти.
Рассвет приближался. Тишина стала звенящей, оглушительной. Каждый вздох, каждый стук сердца отдавался гулким эхом в этой проклятой избе, в этом проклятом городе, в этой проклятой войне. И я знал, что завтрашний день может стать моим последним. И, странное дело, мне было не страшно. Лишь тоска. Тоска по дому. Тоска по жизни, которой больше не будет.
Я открыл глаза. Василь все еще сидел в углу, неподвижный, словно статуя. Лицо его осунулось, щеки ввалились, и он казался еще моложе, еще беззащитнее. Мне вдруг остро захотелось его защитить, укрыть от надвигающейся бури, как отец укрывает сына. Но я знал, что это невозможно. Мы все были здесь заложниками судьбы, пешками в чужой игре.
В избе стало нестерпимо душно. Казалось, воздух пропитался предчувствием смерти. Я встал, подошел к окну и выглянул наружу. Ночь была темной, беззвездной. Лишь где-то вдалеке тускло мерцали огни, словно последние искры угасающей надежды. Я смотрел на этот мертвый город и чувствовал, как внутри меня что-то обрывается.
В голове крутилась лишь одна мысль: "Завтра". Завтрашний день. Он был как пропасть, на краю которой мы стояли. И никто не знал, что ждет нас там, в этой бездне. Победа? Смерть? Или лишь беспросветный ужас?
Я повернулся к Василю. Он смотрел на меня, и в его глазах я увидел свое отражение. Ту же тоску, ту же обреченность. Мы оба понимали, что исход предрешен. Но, несмотря ни на что, мы должны были идти вперед. До конца.
Я подошел к нему, положил руку на плечо и тихо сказал: "Держись, Василь. Мы еще увидим дом". Он слабо улыбнулся в ответ. И в этой улыбке была вся наша надежда. Вся наша вера. Вся наша любовь к жизни.
Василь кивнул, и я почувствовал легкое пожатие в ответ. Этот жест был красноречивее любых слов. Мы понимали друг друга без слов, связанные общей бедой, общей надеждой. В этой глуши, в этой забытой богом избе, мы стали семьей, стали братьями по несчастью. И эта связь была единственным, что удерживало нас от безумия.
Я отошел от окна и вернулся на свое место. В избе царила тишина, прерываемая лишь тихим потрескиванием дров в печи. Каждый звук отдавался в голове, усиливая гнетущую атмосферу. Я закрыл глаза, пытаясь хоть на миг забыть обо всем, что нас окружало. Но мысли навязчиво возвращались, рисуя в воображении картины грядущего сражения. Я видел лица врагов, слышал крики раненых, чувствовал запах пороха и крови.
Внезапно я почувствовал, как Василь тронул меня за рукав. Я открыл глаза и увидел, что он смотрит на меня с тревогой. "Тебе нехорошо?" - тихо спросил он. Я покачал головой, пытаясь улыбнуться. "Все в порядке, Василь. Просто задумался". Он недоверчиво посмотрел на меня, но ничего не сказал. Он знал, что я лгу. Но он также знал, что сейчас важнее всего сохранить спокойствие и поддержать друг друга.
Я взял со стола старую колоду карт и предложил Василю сыграть. Он сначала отказался, но потом согласился. Мы играли молча, не глядя друг на друга. Каждая карта, ложась на стол, казалась предвестником судьбы, символом грядущих испытаний. Но в этой игре, в этой тишине, мы находили какое-то странное утешение, какое-то временное забвение от ужаса, который поджидал нас за порогом.
И так, в полумраке избы, мы провели остаток ночи. Два человека, обреченных на смерть, пытающихся оттянуть неизбежное. Два друга, связанных общей судьбой, ищущих спасение в обществе друг друга. Два солдата, готовящихся к последнему бою.
