Степанович. Я подарю ее вам. Это стихи Гафиза в переводе на немецкий. В переводе поэта-романтика и философа Георга-Фридриха Даумера. Прекрасный перевод, один из лучших, хоть и не очень точный! И издание редкое, можно сказать, редчайшее, - гамбургское, 1846 года! Вы ведь знаете немецкий?
- Знаю, отчего же не знать. Я ведь из рода прибалтийских баронов. Спасибо, Николай Александрович. Эта книга будет особенно дорога мне: в письмах я называла Гумилева Гафизом...
- Я знаю, Лариса Михайловна.
- Знаете? - изумилась Лариса. - Откуда?
- Николай Степанович мне говорил. - объяснил профессор. Незадолго до своего ареста он сказал мне, что однажды вы придете к нам. И просил подарить вам эту книгу.
Лариса не смогла ничего ответить. Прижала руки к груди, чтобы никто не услышал, как тяжело и гулко бьется сейчас ее сердце. Потом собралась с силами, сказала:
- Но откуда... Господи, откуда он знал?
Добрая, мягкая улыбка озарила лицо профессора.
- Поэты - всегда провидцы. - ответил он. - Неужели вы об этом не знаете?
Тут Лариса наконец-то решилась раскрыть подлинную цель своего прихода. С Анной Энгельгардт она никогда бы не смогла говорить открыто и доверительно. Но с этим пожилым мудрым человеком ей было легко и спокойно, как в лучшие минуты жизни.
- Знаю, Николай Александрович, но я пришла сюда не за этим. У меня есть к вам одно дело - может быть, странное, нелепое, но спасительное для Леночки.
- Для Лены? - резко и зло спросила Аннушка. - При чем тут Лена?
Лариса несколько минут молчала, собиралась с духом, потом все-таки сказала:
- Я слышала от знающих людей, что вас, Николай Александрович, могут арестовать. И вашу дочь, возможно, тоже. Отдайте мне Леночку. Быть может, не навсегда, на время. У меня она будет в безопасности. Я воспитаю ее, как собственную дочь. Лучше моя семья, чем детдом...
- Откуда же вы знаете это, Лариса Михайловна? -почти равнодушно, без тени испуга, спросил профессор.
- Не спрашивайте, я не могу сказать. Просто поверьте мне на слово. Ради памяти Гумилева.
Профессор ничего не ответил. Открыл шкаф, долго искал нужную книгу, потом все-таки нашел и протянул ее Ларисе.
- Я многое знаю о вас, Лариса Михайловна, - сказал он. - Мне говорил Николай Степанович. Он часто бывал откровенен со мной, называл "учителем", хоть я и не достоин такой чести. Моя дочь виновата перед вами - простите ее, если можете. Но Лену мы вам не отдадим - не потому, что не доверяем вам, упаси Боже, нет...
- Но почему же? - изумленно спросила Лариса.
- Потому что... Знаете, есть такое стихотворение у Николая Степановича, одно из последних. Вы, должно быть, его не знаете... Там говорится: "Смерть в дому твоем и в дому моем. Ничего, что смерть, если мы вдвоем". И я вам тоже скажу Лариса Михайловна: ничего, что смерть, главное, что мы вместе - я, жена моя, сын, Аня, Леночка... Нас, стариков, арестуют, найдется, кому Лену забрать... К матери Николая Степановича в Бежецк отправим...
- Вы же голодаете, а в Бежецке, я слышала, еще хуже. А у нас в семье...
- А у вас - и рис, и молоко, и масло... Все это хорошо, я понимаю, но в своей семье ребенку все равно лучше. А за помощь - спасибо. Если пожелаете, найдите среди своих друзей у власти тех, кто книги любит, скажите: "Профессор Энгельгардт библиотеку распродает...". У меня библиотека большая, Леночку прокормить хватит. Или сами книги купите, помогите старику! Уж лучше в ваши руки, чем чекистам на самокрутки или, пардон, в сортир! Вы ведь - Николай Степанович говорил - и сами хорошие стихи писали...
На глаза Ларисы навернулись слезы. Она взяла книгу из рук старика, тихо сказала:
- Я даю за эту книгу полмешка риса, молоко, масло. И еще принесу продукты. Найдите для меня стихи древних персидских поэтов, у вас наверняка есть... Только одна просьба: можно мне иногда.. Видеть Лену. Она так похожа на отца...
Лариса обернулась к Аннушке. Та, со снисходительной улыбкой победительницы, протянула Ларисе ребенка:
- Возьмите, Лариса Михайловна, подержите... Отец прав, я и вправду виновата перед вами. Но я дождалась Колю, а вы - нет. Вы отреклись от него ради своей революции.
- Аня, - одернул ее профессор, - замолчи, не надо!
- Анна права, Николай Александрович, - ответила Лариса. - Я и вправду выбрала революцию, а не Гафиза. Но я верила в революцию: не судите меня за эту веру!
- Помилуйте, кто я такой, чтобы вас судить, Лариса Михайловна? - развел руками профессор. - Бог рассудит. Подержите лучше Леночку... Посмотрите, как она улыбается! От детской улыбки сердце мягчает. А вам сердце размягчить нужно...
- И позовите вашего друга с продуктами! - меркантильно добавила Анна.
- Аня, что ты себе позволяешь, опомнись! - возмутился профессор, но дочь уже не слушала его. Она сама пошла в парадное, за матросом и ларисиными дарами.
А Лариса смотрела в чуть косящие глаза Леночки и думала, что сейчас могла держать на руках их с Гафизом дочь. Только не здесь, а далеко, где-нибудь на Востоке, в чудесном саду, разбитом вокруг белого дома... Вспоминала ту, последнюю встречу с Гафизом, после которой уже ничего не было. Только разлука, боль и смерть. Потом, когда вернулась Аннушка, отдала ей Лену и вышла в парадное, прижимая к груди подаренную книгу.
- Вам нехорошо, Лариса Михайловна? - заботливо спросил у нее матрос.
- Мне хорошо, - ответила Лариса. - Только жизнь прошла мимо. Ни ребенка, ни дома, ни любимого человека, только один мировой пожар. В нем и сгорела... Пойдем, что ли? Только куда нам идти? Бездомные мы с тобой, братишка!
Бывший балтиец неловко помялся и сказал:
- Я вот о чем сказать хотел, Лариса Михайловна. Не взыщите! Кончается моя вам служба. Я все же, как-никак, моряк, воевал... Не по мне вроде как в денщиках.
- Куда же ты? Пропадешь...
- Не пропаду, Лариса Михайловна. Я свое решение твердо принял. В Финляндию двину. Там, говорят, наших много, и беляки, и братва из Кронштадта, и мирно между собой живут. Работать буду - в порту завсегда руки нужны, а там, Бог даст, снова в море пойду!
- Так застрелят же на границе! - ужаснулась Лариса, которой вдруг стало безумно больно терять этот последний осколок прошлого, который она раньше замечала не больше, чем дворового пса. - Ты слышал: чекисты стреляют по перебежчикам без предупреждения!
Кронштадтец недобро сверкнул глазами:
- Мы тоже... Без предупреждения! Я им, гадам, изрядно свинца задолжал!
Он снял картуз и неумело поклонился:
- Ну, прощайте, что ли, Лариса Михайловна. Увидитесь с товарищем Раскольниковым, кланяйтесь ему... Да он и не помнит меня - много у него таких, как я, было. Жаль. Поменьше было бы - сколько б народу уцелело!
Матрос повернулся и быстро пошел вдоль Фонтанки, не оглядываясь. Лариса раскрыла подаренную профессором книгу. Раскрыла и вздрогнула от боли и счастья, когда увидела бесконечно любимый почерк Гафиза. "Лери-Пери, - писал он. - Прими эту книгу на добрую память и долгую жизнь. Постарайся выжить - только не ценой чужих жизней. Да хранит тебя Господь! И помни: все было бы по-другому, если бы мы уехали вместе на Мадагаскар...".
Эпилог
Февраль 1926 года, Москва, Кремлевская больница на Воздвиженке
Расторопные больничные сиделки, или, как их теперь следовало именовать, - младший медперсонал, каждый день усердно полировали пол в ее палате. Но ощущения чистоты не оставалось - только мерзкий запах хлорки и капельки влаги, выступавшие на окнах, словно испарина. Лариса лежала под одеялом из верблюжьей шерсти, ставшим очень тяжелым и холодным, и не могла поверить, что это все происходит с ней. Душа, измученная и тоскующая, была, тем не менее, полна жадного желания жить, действовать, творить... Почему же ты изменило душе, тело, - еще недавно молодое, сильное, прекрасное, и вдруг, сразу, - немощное и чужое?
За несколько дней, проведенных в палате Кремлевской больницы, куда ее поместили по личному настоянию нынешнего "хозяина" Страны Советов, Ларисе стало понятно: эти выбеленные стены станут ее саркофагом. У здешних врачей были до неприличия проницательные глаза, они качали умными головами, прописывали инъекции и клистиры, и исподволь подготавливали: "Лариса Михайловна, мужайтесь! Брюшной тиф... Терапия начата слишком поздно. Будет сложно!" "А будет ли вообще?" - хотелось ответить ей. Но она только слабо кивала. Люди делали свою работу. Не надо им мешать.
Она то проваливалась в тяжелый сон, наполненный отрывками непонятных образов, то, обессиленная, плавала в волнах воспоминаний. Последних волнах в ее жизни...
Позади была революционная - или, точнее, диверсионная - работа в Германии, ее безнадежная попытка оправдаться перед партией, и последнее творческое увлечение - работа в формировавшейся советской прессе... Увлечение постепенно пошло на убыль - творчества в советской прессе оставалось все меньше, а партийная дисциплина не могла заменить вдохновения. Был и короткий роман с "начальником советской печати" Карлом Радеком - маленьким, тщедушным, острым на язык, на редкость симпатичным и удивительно некрасивым. Она и сейчас с улыбкой вспоминала о Карлуше - так он, наполовину в шутку, наполовину всерьез, просил называть себя. Радек не избавил ее от душевной пустоты и боли, но мог хотя бы заставить искренне смеяться, по-юношески дурачиться и бросать вызов повседневности.
Но, увы, Радек был слишком "ненастоящим", чтобы вытеснить из сердца Ларисы всех, кто жил там до него. Даже Раскольникова! К Федору, после его отчаянных, пронзительных писем из Кабула, Лариса стала испытывать что-то вроде искреннего сочувствия и ответственности за его судьбу. Но пустоту внутри, зиявшую, как выбитое революцией окно разграбленного дворца, нельзя было ничем залечить. Ни литературной работой, ни собственными изданными книгами, ни даже любовными связями - мимолетными или псевдосерьезными.
В последние годы она стала мало читать. Содержимое советских журналов, за редким исключением, казалось Ларисе пародией на насыщенную, бурную литературную жизнь первых двух лет Мировой войны, на поэтические кабаре и вечера, на сокровенную нежность и тайну той эпохи, на единственные в мире, волшебные, исполненные магии стихи, которых нынче не писали, а если и писали, то в стол.
"Иных уж нет, а те далече",- грустно констатировала Лариса, рассеянно просматривая только что отпечатанные, пахнущие типографской краской журналы. За этой ее фразой обязательно следовал гневный вопрос наиболее бдительного из коллег: "Кого это вы имели в виду, Лариса Михайловна?!" "Пушкина, а вы о ком подумали, товарищ?!", - резко отвечала она. "Но пролетарская литература породила своих гениев, а вы почему-то не хотите их замечать!", - не раз вразумляли ее "доброжелатели". Но отречься от "пролетарской литературы" Лариса не
