Пыль на переплете «Флобера» была теплой, как забытый чай. Именно там оно притаилось – письмо, сложенное вдвое, с углом, упрямо задиравшимся вверх, словно ухо, прислушивающееся к миру, который его отверг. Не в конверте. Конверт – это намерение, адрес, пусть даже вымышленный, это попытка моста. Это было просто между страницами. Забытый лист в книге, которую она больше не откроет.
Утро Его:
Перо (он упрямо пользовался пером, чтобы чувствовать борозду на бумаге) скрипело, как невысказанный упрек. Чернила ложились не строчками, а островками смысла в море белого.
«Сегодня утро пахнет дождем, который так и не пошел. Как и твои обещания, помнишь? У подъезда, когда капли уже висели в воздухе, тяжелые, как невыплаканные слезы? Ты сказала: "Завтра все объясню". Завтра... Оно стало таким же туманным, как тот рассвет».
Он отложил перо, вдохнул запах кофе с корицей – ее запах. Пальцы, пахнущие чернилами, провели по строчкам. Бумага шевельнулась под прикосновением, словно вздохнула.
Диалог с Безмолвием:
— Говоришь, я слишком много анализирую? — Он обратился к письму, будто к живому собеседнику. Лист лежал неподвижно, лишь задиристый уголок чуть колыхнулся от сквозняка. — Но разве не анализ – это последнее прибежище того, кто не может понять? Ты ушла не хлопнув дверью. Ты растворилась. Как дождь, что так и не упал. Оставила только этот... электрический заряд в воздухе. Ощущение, что вот-вот грянет гром. И он не грянул. Хуже того. Он завис. Навсегда.
Он поднес страницу к губам. Бумага была шершавой, впитывающей.
— А ты, бумажина, ты хранишь это? Это напряжение? Или ты просто ждешь своего часа, чтобы стать пеплом в камине? Или... основой для списка покупок? — Голос его сорвался. — Жестоко. Но справедливо. Я ведь тоже не нашел смелости вручить тебя. Не нашел слов, когда они были нужны. Теперь они здесь. Застывшие. Как янтарь с мухой внутри. Красиво? Да. Мертво? Тоже да.
Вечер Его (Спустя Недели? Месяцы?):
Книга снова в руках. Тяжелая. Письмо внутри – словно заноза в сердцевине дерева. Он вынул его. Оно казалось тоньше, хрупче. Пожелтело? Или это игра вечернего света из окна?
«Иногда мне кажется, — гласила строчка где-то в середине, — что любовь – это не взрыв сверхновой. Это тихий распад атома. Невидимый. Неощутимый. Пока однажды... все не рассыплется в пыль от простого прикосновения. От вопроса: "Как дела?" От молчания за ужином. От твоего взгляда, скользнувшего мимо меня, в окно, где живет чья-то чужая жизнь».
Он сложил письмо снова. Аккуратнее. Но уголок все равно взъерошился, непокорный. Он погладил его пальцем.
— Ну что, старина? — шепот был густым, как смола. — Опять на полку? В темноту меж страниц о чужих страстях? Там тебе место. Ты – артефакт. Музейный экспонат несостоявшейся битвы. Несостоявшегося... чего? Признания? Оправдания? Прощания?
Он поднес письмо к губам еще раз. Не поцелуй. Скорее, прикосновение к ране.
— Знаешь, самая большая ирония? — Он говорил прямо в бумагу, и слова, казалось, впитывались в нее, добавляя веса. — Если бы я тебя отправил... ты не стала бы его перечитывать. Ни сейчас. Ни через десять лет. Ты бы забыла. А так... так ты живешь. Здесь. В этой книге. В моем ящике стола. В моих снах. Ты – призрак нерожденного поступка. И в этом твоя жуткая, нелепая... вечность.
Он сунул письмо обратно в «Флобера». Глубже. Туда, где слова классика о страсти казались теперь плоским глянцем. Книга заняла свое место на полке, среди других немых свидетелей. Пыль медленно начала опускаться обратно.
А на подоконнике кот, мурлыча, лизал лапу. Мир был прост и понятен: солнце, тень, шершавый язык. Никаких неотправленных писем. Только сейчас. Только здесь.
