Сцена 1. ′Вместе навеки′.
Из мемуаров княгини Екатерины Романовны Дашковой: ′Около середины декабря было объявлено, что императрица Елизавета не проживет нескольких дней. 20 декабря, в полночь, я поднялась с постели, завернулась в теплую шубу и отправилась в деревянный дворец на Мойке, где тогда жила Екатерина и прочие члены царской семьи... К моему величайшему счастью, которое, может быть, спасло меня от роковой ошибки в неизвестном доме, я встретила первую горничную... Так как она знала меня, я попросила немедленно проводить меня в комнаты великой княгини. "Она в постели", - сказала служанка. "Ничего, - отвечала я, - мне непременно надобно говорить с ней сейчас же". Служанка, которой была известна моя преданность ее госпоже, несмотря на неурочный час, не противилась больше и провела меня в спальню′.
Г о р н и ч н а я (входит в спальню к Екатерине с глубоким поклоном): Ваше императорское высочество, вы спите? Просыпайтесь скорее!
Е к а т е р и н а (живо приподнимаясь на кровати): Что, уже свершилось? Императрица Елизавета Петровна преставилась?
Г о р н и ч н а я (со страхом крестится): Христос с вами, Екатерина Алексевна! Жива матушка-государыня наша, почивает! Но камердинер лейб-медикуса сказывали, совсем плохи Елизавета Петровна, голубица наша, последние деньки доживают... (плачет)
Е к а т е р и н а: Тогда чего же ты меня будишь, глупая? Ничего еще не решилось.
Г о р н и ч н а я: К вашему высочеству княгиня Екатерина Романовна Дашкова, которая урожденная Воронцова. В страшном волнении пребывают, по их личику чисто пожар полыхает! Не иначе, пришли плакаться вам на амурные измены мужа своего, молодого князя Михайлы Дашкова, кобеля этого блудливого, чтоб его на прусской войне убило, прости Господи!
Е к а т е р и н а: Помолчи ты, помолчи, сплетница! Если это действительно Катрин Дашкова, веди ее ко мне немедленно!
Г о р н и ч н а я: Сию минуту! (Приоткрывает дверь) Прошу, ваше сиятельство!
(Дашкова входит и, сбросив горничной на руки шубу, делает глубокий книксен, а потом бросается к Екатерине и прижимается губами к ее руке).
Д а ш к о в а: Екатерина Алексеевна, ангел мой, умоляю, извините мое вторжение в этот поздний час! Я должна быть сейчас подле вас! Сейчас, когда решаются судьбы...
Е к а т е р и н а (обрывает Дашкову, приветливо обнимая ее): Милая княгиня, прежде чем вы объяснитесь, уже я умоляю вас: отогрейтесь! Пускаясь в путь в такую ненастную ночь, вы решительно пренебрегаете своим здоровьем, которое так дорого и мне, и вашему супругу! (Горничной, приказным тоном): Вера, выйди и стань в рекриации, чтоб нас никто не потревожил.
Г о р н и ч н а я: Слушаюсь, ваше императорское высочество! (Проскальзывая мимо Дашковой, шепчет ей на ухо) Княгинюшка, сделайте божескую милость, князюшке Михайлу Иванычу отпишите на войну в приписочке, что горничная Верушка за него Бога молит!.. (Выбегает)
Д а ш к о в а: Голубушка, Екатерина Алексеевна, при настоящем порядке вещей, когда наша государыня Елизавета стоит на краю гроба, я не могу больше выносить той пугающей неизвестности, которая ожидает вас! Во имя неба, доверьтесь мне! Я докажу, что я достойна вашей дружбы! Я с вами всеми своими силами, всем своим сердцем, всей своей жизнью!
Е к а т е р и н а (растроганно): Милая княгиня, я всегда верила, что в этой Северной Пальмире, куда меня привело Божественное Провидение, я найду верные и пылкие души!
Д а ш к о в а: О, Екатерина Алексеевна, о, милая моя подруга Фике! А я всегда верила и сейчас верю, что счастливая звезда привела вас сюда из тихого немецкого Ангальт-Цербста, чтобы зажечь на нашем северном небосклоне зарю народного благоденствия и просвещения! Славная дщерь Петра, увы, умирает. Ваш супруг, Петр Федорович герцог Шлезвиг-Гольштинский, которого прочат на трон, жесток, слаб и глубоко чужд России. Кому, как ни вам, знать, что этого ограниченного солдафона занимают только плац-парады и офицерские попойки... И, кроме того, он так невыносимо груб и холоден с вами!... Я не допущу, чтобы вы печально увядали подле него!
Е к а т е р и н а (с прохладцей): Послушайте, Катрин... Ваша сестра, княгиня Елизавета Воронцова, которая разделяет грубые увеселения и, как шепчутся при дворе, солдатскую койку моего супруга, столь же нелестного мнения о нем?
Д а ш к о в а: Ах, милая моя Фике, не напоминайте мне об этом позоре нашего древнего рода! Лучше скажите, есть ли у вас какой-нибудь план, какая-нибудь предосторожность для вашего спасения? Благоволите ли вы дать мне ваши приказания и уполномочить меня действовать ради вас?
(Екатерина долго и испытующе смотрит на Дашкову)
Е к а т е р и н а: Я искренно, невыразимо благодарю вас, моя любезная княгиня. С полной откровенностью объявляю вам, что не имею никакого плана, ни к чему не стремлюсь, и уповаю только на Его милосердие (встает и крестится на иконы).
Что бы ни случилось, я все вынесу великодушно. Поэтому я поручаю себя Провидению, и только на его помощь надеюсь. (Бросается на постель и зарывается лицом в подушки).
Д а ш к о в а (решительно): В таком случае ваши друзья должны действовать за вас! Я - княгиня Воронцова-Дашкова, и я имею довольно сил поставить их всех под ваше знамя! И гвардию, которая обожает вас, и шляхетство, которое не потерпит новой бироновщины, и всех радетелей просвещения России, которые с надеждой взирают на вас! На какую жертву я не способна для вас и для России?!
Е к а т е р и н а: Именем Бога умоляю вас, княгиня, не подвергайте себя опасности в надежде остановить непоправимое зло. Если вы погибните из-за меня, я вечно буду жалеть!
Д а ш к о в а (заключает Екатерину в объятия): Верьте мне, моя будущая императрица, что я не сделаю ни одного шага, который бы повредил вам! Как бы ни была велика опасность, она вся падет на меня. Если бы моя любовь к вам привела бы меня даже к эшафоту, я и тогда сумела бы защитить и спасти вас! Во имя России - я с вами навеки!
Сцена 2. ′Лимонад императрицы′.
Из мемуаров княгини Екатерины Романовны Дашковой: ′Между тем, государь пожелал ужинать у моего дяди, что было крайне неприятно старику, потому что он едва мог вставать с постели... Мне случилось стоять за креслом государя в то время, когда он разговаривал с австрийским посланником, графом Мери. Речь шла о том, как он некогда был послан своим отцом (в то время Петр еще жил в Голштинии...) в поход против богемцев, которых он с одним отрядом карабинеров и пехоты немедленно обратил в бегство. Во время этого рассказа австрийский посланник, как я заметила,... видимо смешался, не зная, как понимать государя: что тот разумеет под именем богемцев - блуждающих цыган..., или подданных его королевы?′
П е т р III (дирижируя в такт своей речи наполненным бокалом): О, господин посланник, я c детства посвятил себя военной службе. Двенадцати лет от роду я уже носил чин лейтенанта! А где вы, граф, видели офицера, чтобы не пил вина и не курил трубки? Эти рыцарские удовольствия так же пристали солдатскому званию, как метафизика строя или философия дисциплины! Так говорил мой учитель Фридрих Великий Прусский, сей величайший стратег, превзошедший подвигами Цезаря, и просвещеннейший ум, ласкающий этого вздорного чудака Вольтера... Сам не пойму, зачем ему этот француз?
Д а ш к о в а: Вероятно, государь, из любви к просвещению, как ваше императорское величество сами изволили заметить.
П е т р III (с раздражением): Наше величество еще помнит, что мы изволили заметить, княгиня! Не лишним было бы и Вам вспомнить кое-что и придержать ваш дерзкий язык!
Д а ш к о в а: О, я не осмелюсь соперничать с глубиной кладезей памяти вашего величества! Недаром в нашей стране простой народ сложил поговорку: ′Коса девичья длинна, да память - коротка!′
П е т р III: Вот опять вы дерзите! Давайте, налейте мне лучше мальвазии, не видите, что ли, в моем стакане снова пусто! Ваш народ хоть и чужд суровой мудрости германского гения, но порой скажет... ′Не в бровь, а в глаз!′ Как видите, и я выучил ваши поговорки. Вам, княгиня, следует остерегаться прогневать нас, особенно сегодня, когда свежа память о преступной выходке вашего супруга на недавнем плац-параде. (Внезапно взрываясь, кричит) О, все вы слишком долго злоупотребляли нашим милосердием! Россия меня еще узнает! Карл Петер Ульрих Гольштейн-Готторпский, император всероссийский, карает сурово!
(Княгиня Дашкова невольно хватается за сердце, предчувствуя непоправимое).
П о с л а н н и к: Ваше императорское величество, осмелюсь выразить уверенность, что князь Дашков полон раскаяния в содеянном! Он, как честный солдат, никогда не посмел бы преступить субординацию по отношению к своему августейшему главнокомандующему. Но война, многотрудная кровопролитная Семилетняя война, которую Россия и Австрия совместно вели против мощной Пруссии, измучила наших доблестных воинов...
П е т р III (сварливо): Ах, ничто так не разлагает армию, как война! Куда делась дисциплина? Почему пропала гвардейская выправка? Где стройность полкового фрунта? К примеру, полк этого вашего Дашкова. Ковыляли, словно по раскаленным углям! Мы вызываем вице-полковника Дашкова во фрунт и строго ставим ему на вид. А он осмеливается нам прегордо перечить, будто люди только с похода из Восточной Пруссии, будто обувь разбита и ноги поморожены, и нижних чинов, представьте себе, надобно на
Три небольшие сценки из жизни княгини Екатерина Романовны Дашковой (урожденной Воронцовой), подруги-соратницы Екатерины II и одной из образованнейших женщин России XVIII в. Написано для студенческого театра "Пилигримы" МГИ им. Е.Р.Дашковой.
