Изотка. 1943.
из сборника «Записки из ящика старого стола».
Теплое июльское утро. Такое теплое... Солнце смело росу, разогнало туман и уже нагревало остывшую за ночь влажную землю. 1943 год, где-то в Литве, в местечке Лодзияй.
Изотка лежал на нагретой земле в огороде между бульбой и грядкой с горохом. Ему было тепло и покойно. Шмель прогудел и плюхнулся в траву. Мелкие мошки танцевали над кустами бульбы. Высоко в небе пророкотал одинокий самолет. Пошумел и унес с собой звук.
Савелий, отец Изотки, отправил его в огород следить за дорогой. От дороги их огород отделял соседский, не очень широкий. Огороды разделял невысокий плетень. Сам отец ушел в баню. Баня была вкопана в землю в 30-40 метрах от дома. Из рассказов отца Изотка знал, что так строили ещё в стародавние времена. В небольшом склоне в земле выкапывали котлован. Сруб из дубовых бревен тремя сторонами ставили в него и присыпали с боков землей. Землей и дерном покрывали крышу, тоже сделанную из дубовых бревен. В четвертой свободной стороне делали дверь и небольшое окно. В бане делали предбанник и основное помещение — моечное. В предбаннике, под окном к стене, приставляли небольшой столик с тремя табуретами по сторонам. У противоположной стены ставили длинную деревянную скамью. Баню топили по-черному. В ней мылись, стирали белье, рожали детей и гнали самогон. Вот отец и ушел, оставив Изотку на стороже, гнать самогон. Самогон в это лихое, военное время дело нужное. Полицаев умаслить, чтоб не совали свой нос, куда не надо. В бургомистрат отнести на аусвайсы, справки какие-нибудь. На базар съездить — на одежонку, продукты или на мелочь по хозяйству обменять. Война войной, а многочисленную семью надо накормить и обиходить. Немцы за самогон расстреливали. Было на хуторе и у них однажды такое. Вывели жандармы из соседнего дома старого Йозаса. Поставили у стены собственного сарая и застрелили. Застрелили просто, обыденно.
Надоело Изотке сидеть и смотреть на дорогу. Здорово растянуться на теплой земле и смотреть в небо. Это потом будет гореть, разбрасывая в стороны горящие головни, отцовский дом. Будут обугливаться от жара разошедшегося пожара яблони и груши. Обрушит горящую крышу и стропила внутрь, разваливая деревянные стены, стоявшая неподалеку на пригорке деревянная церковь. Это будет следующим летом 44-го. А сейчас Изотка лежит и смотрит в небо. Необъятно-голубое. И белые небольшие облака, облака, облака-а-аа...
Сон разлетелся. Голоса..! Изотка быстро поднял голову. У изгороди, отделяющий соседний огород, стояли трое. Немцы... Одетые в полевую форму. У двоих солдат на головах пилотки. Значит, не жандармерия... Один из них, придерживая винтовку, присел на корточки у плетня. Что-то показывает второму и тот наклонился к нему. Рыжий, лицо в веснушках. Третий, в фельдфебельской кепке, с автоматом, закинутым за спину, стоит к Изотке боком. Молчит. Страх, как холодная вода, ожёг и ознобил.
- Тату, проспал... Тату, проспал! - Изотка вскочил и рванулся бежать к бане.
- Хальт! - злой окрик веревкой спутал тело и ноги, - Хальт!
Изотка споткнулся, припал на правую ногу и обернулся. Двое немцев уже стояли в отцовском огороде. Третий перелезал через плетень.
- Ком, ком! - немец с автоматом подзывал Изотку к себе. Не грубо, даже как-то добродушно, -
Ком!
Ноги Изотки шли тяжело. Тело его не слушалось. В голове — бумм, бумм:
- Тату, проспал. Тату, проспал.
Подошел. Немец наклонился к подростку и спросил, медленно и тщательно выговаривая русские слова:
- Где живешь? - Изотка молчал, - Где живешь?
Тогда он показал рукой на дом.
- Куда шел?
Подросток снова кивнул в сторону дома. Немец с автоматом засмеялся. Что-то сказал по-немецки второму солдату с винтовкой и зашагал по направлению к бане. Тот рассмеялся в ответ. Повернул мальца и слегка подтолкнул вслед уходившему.
Тот, что шел первым, толкнул дверь бани и вошел внутрь. Огляделся. Снял с плеча автомат, ранец. Сел на табурет сбоку у стола ближе к двери. Второй, шедший следом за ним, держа в левой руке винтовку, вошел в моечное помещение. Вывел оттуда, подталкивая в спину рукой, отца. Что-то сказал сидевшему немцу и вернулся обратно. Третий прошел дальше к табурету с другой стороны стола. Винтовку приставил к стене. Ранец поставил рядом с ней на пол. Сел на табурет. Снял пилотку и вытер со лба пот. Изотка, как издалека, услышал в моечном помещении радостный возглас рыжего немца. Тот вышагнул из него в предбанник, согнув голову. Винтовка на плече, в руках бутыль с самогоном. Не поставил, а установил ее на стол. Немцы оживились, задвигались, заговорили, жестикулируя и гортанно смеясь. Изотка, оставшийся стоять у входной двери, увидел отца, прислонившего к косяку. Лицо у него было не бледное. Нет. Оно было мертвенно-белое. Немец с автоматом, видимо, старший, перехватил взгляд мальчишки и тоже посмотрел на него.
- Зитцен, зитцен! — сказал он, показывая рукой на скамью у стены напротив.
Савелий сел. Прислонился спиной к стене. Глаза смотрели впереди себя. Как сквозь стену смотрели и ничего не видели. Тот, что сидел напротив старшего, достал из ранца хлеб, сало в целлофановой упаковке, огурцы, лук перьями. Покрутился, ища что-то. Обратился к отцу, показывая пальцами:
- Зальц, зальц!
Тот медленно отрицательно покачал головой. Немец махнул с досады рукой. Стал нарезать ножом сало, хлеб. Все трое достали алюминиевые кружки и налили в них из бутыли самогон до половины своих посудин. Выпили, захрустели луком и огурцами, совсем как тату и его брат дядя Ефим по праздникам. Налили по второму разу. Снова выпили и закусили. Двое солдат, те, что с винтовками, заговорили между собой без умолку. Немец с автоматом молчал, прислонившись к стене. Смотрел куда-то в угол расслаблено и отрешенно. Вдруг оживился. Встал, потопал сапогами по полу. Закинул за спину автомат и надел кепку. Савелий вздрогнул и вжался в стену. Говорившие между собой немцы замолчали. Старший немец ножом разрезал сало и хлеб надвое. Одну половину отрезанного оставил на столе, другую аккуратно уложил в ранец. Достал из ранца плоскую фляжку и поставил на стол. Что-то коротко сказал остальным. Солдат, сидевший напротив окна, тоже достал свою. Взял обе фляжки и вылил из них воду на пол, в угол. Вернулся к столу и стал наливать в них самогон. Самогон проливался на стол и немец ругался. Покончив со своими делами, оба солдата, с винтовками в одной руке и ранцами в другой, вышли из бани. Старший немец подошел к сидящему на скамье Савелию. Показывая на бутыль самогона, сказал:
- Карашо, гут! - и тут же погрозил пальцем, - Найн, найн, не карашо!
Засмеялся. Хлопнул хозяина ладонью по плечу и исчез в дверном проеме бани.
Изотка кинулся к отцу. Прижался к нему и уткнулся головой в грудь отцу. Савелий гладил сына по волосам, по худеньким плечам, прыгавшим от рыданий. Старался унять дрожь в своих руках и всё повторял:
- Обошлось, Изотка, обошлось.
Мальчик отвел глаза от бледного измученного его лица и вздрогнул. Черная длинная тень отделилась от Савелия и поползла по стене, облизывая округлости брёвен, по полу бани через порог. По земле вслед уходящим в сторону дороги немцам. Он видел это очень отчетливо через раскрытую дверь бани. Слов отца мальчик уже не разбирал. Оно — Изотка чувствовал — именно оно, будто искало только что бывших здесь немцев. Поравнялось с последним и как бы втянулось сначала в него, а потом и в двух других.
А немцы уходили всё дальше, туда, откуда пришли.
