Тереза какое-то мгновение хочет найти слова, но никакие слова не имеют для неё значения. Она с трудом различает лицо Мэтта и понимает, что если он уйдёт – она уже ничего не почувствует. Её сердце не с ним. оно никогда больше не будет с ним. Оно остановилось. Жизнь остановилась! А он смотрит, словно что-то имеет ещё значение!
Мэтт ненавидит. За нелепость, за пропажу Софи, за то, что поздно спохватилась Тереза! Он ненавидит её и эта ненависть приносит ему какое-то кровоточивое облегчение. Так и правда легче, когда есть кого винить. Это всё она. Это всё Тереза.
Телефон. Он пугает и надёжит. Миг –вся ненависть стёрта, она не имеет смысла. Тереза хватает трубку. Она снова ближе к телефону, она ловчее. Да и в руках её неожиданно новая сила. Она царапает кожу Мэтта, но даже не замечает этого.
– Софи?! – не крик, шёпот, и он страшнее любого крика. Шёпот – это бессилие надежды.
Нет, это не Софи. В лице Терезы легко можно прочесть это. Мэтт поднимает стул. Это действие не имеет для него никакого смысла, но волнение надо куда-то деть, и он отвлекается. Делает это с усиленным усердием, но стул всего лишь стул. Поставить его – мгновение, а ждать, когда Тереза положит трубку, вечность.
– Сеньора Эктор видела её, – говорит Тереза, говорит тихо, обращаясь не к Мэтту, а к стенам. Она размышляет. – Позавчера.
Испуганный взгляд Терезы Мэтт ловит почти случайно. Он не хочет смотреть на неё, но не может не смотреть на неё – она – это тень его дочери. Она – это причина, по которой его дочери нет дома. Она…
Софи, где Софи?
– Капитан Рейес говорит, что это расширяет круг поисков.
– что ещё он сказал? – это важно, это имеет отношение к Софи, значит, надо знать.
Тереза пожимает плечами и не отвечает. Всё остальное для неё лишь пепел. Это неважно. Он говорит, что надежда есть, что надо крепиться, что надо… что ей надо-то? что может быть надо в такой ситуации?
Тереза встряхивается, мечется по кухне. Грязные ботинки оставляют следы, но им всё равно. Их жилище превратилось в хаос два дня назад. Их мир превратился в ничто два дня назад. Их жизни остановились два дня назад. С тех пор они оба мертвы. Вокруг них выплясывают тени – бесконечная полиция, добровольцы, соседи. Для их городка событие такого масштаба – не забыть и невозможно пропустить.
Но они не хотят говорить подробности. Они не хотят говорить о Софи. Они хотят, чтобы она вернулась. Всё остальное неважно. Кто-то всё время рядом. Приходит, сочувствует, звонит, встречает на улицах…
Это всё не то. Они не запоминают лиц. Они не помнят имён и слов. Софи нет дома – это единственное, что важно, всё остальное – пустое место. Всё пустое и всё не значит, кроме того, что Софи нет.
– Нет, кто-то должен быть дома, на телефоне, – напоминает Мэтт. Ему самому хочется бежать по улицам. Хочется обыскивать чердаки, подвалы. Делать то, что делают многие руки сейчас ради их дочери. Но он, отец, получается, к тому не допущен?
– Вот и сиди! – огрызается Тереза и они вдвоем выскакивают из дома, даже не заботясь о таких мелочах вроде запертой двери.
Капитан Рейес не удивлён. Он знает – сердце родителей всегда погонит их на улицы. Они будут двигаться, искать – чтобы не сойти с ума; помогать, чтобы не отделяться от добровольцев и мешаться – потому что полиции надо работать иначе.
Но что же, пусть лучше под его присмотром, чем сами. Они не усидят дома. Никто не усидит, ведь ходьба по улицам, бег по ним, опросы – это лучше ожидания, это хоть какая-то иллюзия собственной значимости в той ситуации, где ты не можешь ни на что повлиять.
А может быть можешь? Вдруг заметишь? Увидишь? Услышишь… то, чего не увидели, не услышали, не разглядели, прошли! А родительское сердце учуяло, поймало! Бывает же? Бывает?
Бывает, конечно, как всё на свете, но не в этот раз. Рейес мрачнее и мрачнее, Тереза бледней и безумней, Мэтт словно тень. А результата нет. Пропала девочка! Была и как нет её. Её вещи, учебники, игрушки – всё в комнате её осталось, всё не тронуто, а самой девочки нет. И кто знает что там с нею, вернётся ли?
– вернётся, вернётся, – шепчет Тереза, невидящими глазами глядя в редеющие ряды добровольцев. Городок маленький, событие произошло шумное, но затихает уже, затихает. Самые ярые ещё ищут, прочёсывают по какому-то там кругу озерцо, подвалы, чердаки, а больше косятся с сочувствием, расходятся. День поисков, два, неделя, две недели…
Два месяца – это слишком долгий срок. Безнадёжность повисла в воздухе чернотой, неизвестностью выжгла всю жизнь и Терезы, и Мэтта, сделала их врагами друг другу, и одновременно – нуждающимися друг в другу. Не умея больше смотреть друг на друга по-прежнему и говорить друг с другом, они всё больше молчат, уходя в глубокое горе.
Косятся на них, поглядывают, сочувствуют, а от того только хуже. Но сочувствующие как ослепли и оглохли – не видят того, что нет от их слов и жестов утешения. Скажут что-то как из милости и бегут себе дальше – у них-то жизнь не остановилась.
А Тереза и Мэтт застыли. В своём времени, в своём дне, в том дне, когда Софи не пришла домой к часу дня, и к четырем не пришла, и два месяца как не пришла.
Рейес суров, он их от себя не гонит, повидал, конечно, всякого, но он им не рад. Кто любит свои поражения? Кто любит живое напоминание своим неудачам? Но Тереза идёт как привязанная и Мэтт за нею.
– А если колодец? – Тереза раскладывает карту, по пятому, шестому ли кругу? Смотрит с надеждой, а во всем лице тоска. И круги запали под глазами, и одежда висит на ней как мешок. Но Терезе нет дела до таких мелочей.
– Искали, – вздыхает капитан Рейес. – Везде уже искали. Мы продолжаем поиски, но обещать что-то…
Тереза не слушает. Она не сдаётся. Если надо – десять раз проверит! Сама и проверяет. Ходит тенью по городу, её уже узнают, не замечают. Пусть смотрит во дворы, пусть глядит по сторонам, пусть в ямы заглядывает.
– Жаль её!
– Ох, никому такого не пожелаю! – шёпоты летят в спину. Зачем скрываться? Тереза не реагирует, ей нет дела до слухов и жалости. Ни до чего ей нет дела.
Мэтт за нею. Горюющий, но… живее? Люди по-разному переносят горе. Когда-то в рассудке он это знал. Но не пригождалось, и вот – пригодилось. Он обнаружил в себе способность жить, продолжать ходить на службу, делать вид, что не замечает взглядов.
Только от молчания и горя в душе не удавалось даже на мгновение избавиться. Пустота изъедала и он изводил себя и Терезу этой пустотой. А Тереза в ответ изводила его.
– Нет цены за такое. Сколько не жаль, столько и дашь, – откуда взялась эта… как её? Мэтт честно пытается вспомнить и не может. Много их было за последний месяц. Мадам Лена, потом сеньора Инер, потом…
Очередная сидит за столом. Смотрит на Терезу хищно, в руках колода карт сама собой словно движется. Только шуршит змеёй.
– Это кто? – спрашивает Мэтт безучастно, хотя и сам всё понимает. Слишком часто он заставал такую картину дома. Гадалки, ведьмы, ведуньи… он и не полагал, что в этом мире, который отверг Бога, а именно отверг, ведь как иначе допущено было такое зло? – так вот, не полагал Мэтт, что в этом мире есть столько людей с волшебной силой!
И никто, о, чудо! – не брал фиксированной цены и не обещал результата, просил столько, сколько не жаль отдать тьме, свету, духу воды и леса – эти варианты Мэтт тоже слышал немало.
– Госпожа Маре, – отвечает Тереза. В её угасающий глазах нет ничего, кроме безумной слепой надежды, осколка её отчаянного.
Мэтт качает головой. Надо поговорить, он больше так не может. Он давно задохнулся, но никак не может ни пойти ко дну, ни всплыть.
– Она обещает помочь, как ты не понимаешь? – они и правда говорят. Едва ли не впервые за последнюю неделю. И это не скандал, потому что на скандал у них нет жизни. Она не отбивается, она чувствует, что права и не понимает – почему он цепляется за какие-то деньги?
– Я не против, но они все обещают нам, а в итоге мы и без дочери, и в долгах.
Он не понимает как Тереза может так легко верить тем, кого прежде и на порог бы не пустила. Видно же, что они все пользуются её горем, тянут без всякой совести из неё последние деньги!
– Долги? Ты серьёзно? Долги? – Тереза не кричит. Она просто смотрит на него, точно видит впервые. – Наша дочь вернётся! Маре говорит, что Софи жива! Понимаешь? Она нуждается в нас… во мне.
Тереза не плачет. У неё больше нет сил рыдать. Тереза смотрит на Мэтта и ненависть плещется в её взгляде, ведь он, только он теперь виновник – он препятствие!
– Если бы это могло помочь, я отдал бы всё, – Мэтт качает головой, – вообще всё. Но…
– Это же шанс! – они говорят на разных языках одного горя. Мэтт пытается вдохнуть, Тереза пытается не умереть. Но пульсация крови уже давно зачернела и дымит.
Они обвиняют друг друга. Безжизненно, без крика, и от этого каждое слово звучит злее. Отсутствие эмоции в ругани – это смерть. Они выговаривают друг другу точно заезженные пластинки, обречённые на один и тот же текст.
Наконец, у Мэтта срывается:
– Это ты виновата!
Он спохватывается. Слова, слёзы – всё лишнее, всё не значит. Важно только то, что их дочери нет.
Но Тереза слышит. Тереза давно это читает в его глазах.
|
