Она знала этот мир не в километрах, не в названиях улиц, а в паутине запахов. Мир был сложен из теплого дыхания асфальта после дождя, острого шипа укропа в трещине плитки, горьковатой пыли с крыльев ночных мотыльков. И главный, самый важный запах — ее Человека — вплетался в этот узор ровно в той точке, у синего столика с шатающейся ножкой.
Но синий столик был прибран внутрь. Защелкнуты намертво ставни. Сквозь стекло просачивался лишь сонный, чужой воздух, пахнущий одиночеством и мыльным раствором.
Она ждала. Ее ожидание не было тревожным или тоскливым. Оно было таким же естественным, как дыхание. Ее жизнь делилась не на дни и ночи, а на моменты До и моменты Прихода. Сейчас было До. Просто очень протяженное До.
Ее сознание, лишенное абстракций «почему» и «зачем», было чистым, бездонным колодцем принятия. Холод плитки под боком был просто фактом. Шорох листьев — рассказом о невидимом жуке. Мигающая неоновая вывеска кафе — холодной, но верной луной.
Она не думала: «он опоздает». Она ждала. Не думала: «он не придет». Она верила носом, кожей, позвонками, выстроившимися в цепь терпения.
Прохожие видели просто собаку. Немолодую, с сединой на ушах, с умными, будто подведенными темным, глазами. Они не видели архитектуру ее веры. Не видели, как она, неподвижная, на самом деле плетет кокон из времени, тишины и надежды, в центре которого должно возникнуть одно-единственное событие — скрип тормозов, знакомый шаг, луч света из-за угла.
Для них кафе было закрыто. Для нее — оно просто молчало, затаив дыхание, как и она, в ожидании своего часа.
И вот — луч фар. Скрип. Не тот. Чужой. Ее ухо, бывшее совершенным радаром, опустилось. Но не сердце. Сердце билось ровно, отмеряя такты До.
Потом еще один. И еще. Она не реагировала. Она была жрецом одного культа, слугой одного бога.
Ночь сгущалась. Она вдохнула глубоко, вбирая в себя целый мир ночного города, просеивая его сквозь сито памяти. Где-то там, в километрах от нее, витал тот самый, единственный запах — смесь кожи, кофе и усталой ласки. Он еще не угас. Пока он жив в мире, ее ожидание имело смысл, вес и плотность.
Она свернулась клубком, превратившись в темный комок из шерсти и преданности. Ее сон не был сном отчаяния. Это была лишь другая форма бдения. Во сне ее уши, как радары, оставались включенными. Во сне она продолжала ждать, потому что это было не действием, а состоянием бытия. Ее мир был сужен до точки у закрытой двери, и в этом малом заключалась вся вселенная ее любви — без условий, без объяснений, без конца.
