Она присела на корточки, подоткнув под себя платьице, которое уже перестало быть нарядным. Лужа была идеальна — темный, почти черный овал, застывшее стекло между мирами. В нем не отражалось свинцовое небо, только ее лицо, четкое и безжалостное.
— Ты знаешь, — начала она, и ее голос провалился в тишину переулка, — мама опять плакала ночью. Сквозь стену. Ты слышала?
Отражение молчало, лишь губы ее копии дрогнули в такqт же, как у нее самой.
— Она думает, я сплю. А я считаю щели в потолке от фар машин. Тридцать семь. Я все знаю. Знаю, что папа уехал не в командировку. Что в ящике стола, под стопкой белья, лежит стопка конвертов с чужим почерком. И что бабушка, когда целует меня в лоб, пахнет не духами, а одиночеством. Таким старым, пыльным.
Она ткнула пальцем в воду, и лицо в луже расползлось кругами, исказилось, стало чужим и страшным. Потом снова собралось. Но было уже другим.
— А ты? — прошептала девочка. — Ты чего не расскажешь? Я тебе — все свои тайны. А ты мне — ни одной. Или твоя единственная тайна — это я?
Отражение молчало. Оно просто ждало. Оно было сейфом, куда она складывала всё, что было тяжело носить в себе. Оно было ее личным молчаливым богом, который только принимал исповеди, не давая отпущения грехов.
— Ладно, — вздохнула она, поднимаясь. — Я пойду. Они там опять будут делать вид, что все в порядке. А я буду делать вид, что верю.
Она отшатнулась, чтобы не задеть свою двойницу, и пошла, не оглядываясь. А в луже осталась лежать ее тайна — девочка с ее глазами, которая знала всё, но никогда и никому не расскажет. Самая верная подруга. Самая одинокая вселенная. Отражение, которое было единственным, кому можно было сказать правду, потому что оно и была эта правда — тихая, глубокая и никуда не ведущая.
