тебе станет хорошо, так хорошо станет,, что ты ещё захочешь, ещё будешь просить меня, тебя сейчас обниму, девочка, поглажу по волосам на голове, пройдусь по спине ладонями, возьму в руки твою маленькую тёплую попку, сожму её, буду целовать твои сосочки, твои маленькие сисячки…” он тянул к ней свои руки, он встал со стула, и сделал шаг, всё так же простирая руки к ней, пока не коснулся ими её спины, а она резко развернулась и влепила ему звонкую пощечину, а потом отбросила его руки и побежала вон из кухни, и в коридоре, конечно, столкнулась со мной, на миг приостановилась, вздрогнув от неожиданности, её испуганные глаза заглянули в мои глаза, и она побежала опять, а я посмотрел в сторону кухни, откуда на меня глядел Одноглазый, глядел тяжёлым и суровым взглядом, который было трудно выдержать, и поэтому я поспешно пошёл восвояси, думая про себя, что нашёл он в этой уродине…
…кап-кап…
…утром неожиданно Одноглазый заторопился и засобирался, и это было странно, ведь обыкновенно он жил на Посту неделю, а потом опять уходил в дозор, разведчик он был что ни на есть самый настоящий, следопыт и робинзон, на одном месте больше двух дней провести не мог, ходил-разведовал вокруг Поста и знал всё, что происходит в радиусе ста-ста пятидесяти километров, и по заведённой нами традиции я провожал Одноглазого в дозор, но не на много, километров двадцать-двадцать пять, поэтому я взобрался напоследок на вышку, поглядел в трубу (красная линия на востоке стала ещё больше), а потом слез, собрал себе котомку, взял снаряжение, и вот таким образом собравшись, я пошёл с Одноглазым, который давно был готов к пути, но терпеливо ждал меня, а когда я подошёл, то мы двинулись в путь, и пошли мы, конечно, на восток, навстречу красной линии, и мне стали приходить мысли в голову о том, каков Огонь, если смотреть в него не в трубу, а вблизи, если стоять от него на расстоянии двести-триста шагов, и я спросил об этом Одноглазого, а он, не останавливаясь, ответил мне, что видел Огонь с меньшего расстояния, и я спросил: “с какого именно?”, и Одноглазый ответил, что однажды подобрался к Огню на расстоянии двадцати шагов, и я поинтересовался у него, что он видел и чувствовал, а Одноглазый ответил, что его глаза чуть не сгорели от жара, а сам он едва остался жив, так дышать было трудно, такой воздух горячий был, что обжигал лёгкие и всё нутро, и не было никаких сил терпеть, а потом Одноглазый замолчал и я больше ничего у него не спрашивал, я почувствовал, что он на эту тему говорить не хочет, но другие темы мне в голову не шли, и поэтому мы долгое время шли молча, час шли, два часа, три часа, потом сделали привал, немного перекусили, и опять пошли, час прошёл, два часа, три часа, и тут Одноглазый, как вкопанный, встал на месте, а потом медленно повернулся ко мне, и мне тоже пришлось остановиться, и я спросил его: “ты чего?”, а он сказал мне: “снимай с себя снаряжение”, я удивился и спросил: “зачем?”, а Одноглазый сказал: “не задавай лишних вопросов, снимай”, поэтому, ничего толком не понимая, я снял себя снаряжение, а потом Одноглазый приказал: “брось на землю”, и я бросил, ведь Одноглазый старший меня по службе, он – разведчик, а я – страж, он – старше меня по возрасту, а я – как младший брат для него, вот только почему он наставил на младшего брата, то есть, на меня, свою винтовку и прицелился, что с ним такое, не просто ведь он хочет застрелить меня здесь и оставить моё мёртвое тело в этом ужасно пустынном месте, где бродят дикие звери и летают дикие птицы, которые непременно сожрут моё мёртвое тело, поэтому я снова подумал, как можно вот так просто наставить на меня дуло своей винтовки, и главное – кто наставил-то, ведь Одноглазый, как и Дед, был для меня наставником, и учил тому, как выживать и бороться за жизнь, а теперь он целится в меня, и я ничего не понимаю, и я говорю ему: “за что, что я такого сделал?”, а он ответил: “эта дурочка втюрилась в тебя по уши, а мне баба нужна, такая, как она, чтобы я мог хоть кого-то трахать, когда прихожу с дозора”, и я понял, что он говорит о Замухрышке, и поэтому я сказал ему: “ну и трахай её себе на здоровье, мне без разницы, я-то тут причём?”, а он сказал мне в ответ: “из-за тебя она не даёт мне”, и я понял, что дальше говорить бессмысленно, Одноглазый решил окончательно, что ему необходимо убить меня, а раз он решил окончательно – его не разубедишь, такой у него характер, так он устроен, козёл хренов, просто так сейчас убьёт меня, здесь, в этом месте, он и заспешил в дозор только поэтому, чтобы поскорее избавиться от меня, чтобы завести меня сюда, наставить на меня свою винтовку и выстрелить, ну, стреляй, чего ты ждёшь, чего ты медлишь, но Одноглазый почему-то не стрелял, и это было совсем непонятно для меня, он медлил слишком долго, можно было раз десять убрать меня, но тут он повалился на колени и выронил винтовку, глаза его закатились куда-то внутрь, и голову свою он сжал ладонями рук, а потом окончательно повалился на землю и начал извиваться, но я ничего не понимал, что с ним происходил, я видел только…
…Кузнечик, оказывается, стоял позади Одноглазого, когда тот целился в меня, и как он там появился – загадка, он всегда появляется неожиданно, вспомнилось мне…
…как он смотрел, какой был у Кузнечика взгляд, какие были глаза, я никогда не видел, чтобы у него был такой взгляд, я бы никогда не подумал, что он может смотреть своими глазами, и более того – делать этими своими глазами то, что он сделал с Одноглазым, и я спросил Кузнечика: “это ты, пацан, это ты сделал?”, но Кузнечик не отвечал, его взгляд стал другим, его глаза стали меняться, он опять стал самим собой, он сел на корточки и обхватил самого себя всего своими руками, и я услышал, как он тяжело дышит, но сначала мне надо было проверить, жив ли Одноглазый, и я проверил, пульс не прощупывался, и я убедился, что разведчик отдал Богу душу, а потом я подошёл к Кузнечику и взъерошил волосы на его голове, словно благодаря его за то, что он таким вот непонятным для меня способом, таинственным образом, спас мою жизнь, наверное, он испытал на себе когда-то сильное воздействие какой-то радиации, или иного облучения, я не знаю, может, и не он испытал, а его родители испытали, и он уже появился на свет с такими вот способностями, а мы на Посту даже и не догадывались, что он может вытворять с людьми такие штуковины, но я понял, что ничего не расскажу никому, я скажу на Посту, что проводил Одноглазого столько, сколько было нужно, а дальше он пошёл один, а я пошёл обратно, и я стал говорить об этом Кузнечику, стал успокаивать его: “ты не переживай, никто ведь и подумать не мог, что Одноглазый был способен на такое, ты вовремя появился, ты не дал умереть мне, понимаешь, не дал случиться плохому”, а Кузнечик поднял на меня свои глаза, полные слёз, и губы его задрожали, но я ещё долго его успокаивал, а потом взял своё снаряжение и двинулся в сторону Поста, и когда я обернулся, то увидел, как Кузнечик медленно бредёт за мной…
…кап-кап…
…Деда ударило током, когда он взобрался на опору, электричество отключили из Города, а он подумал, что кабель перегорел на опоре, забеспокоился за свои Холодильники, и полез на опору, не посмотрел, что страховочный пояс дышит на ладан, и поэтому, когда Дед разматывал изоляцию, чтобы осмотреть место соединения проводов, в это время дали электричество и Деда шарахнуло током, да так шарахнуло, что он потерял сознание, повис на ремне, а ремень не выдержал и порвался, и Дед рухнул вниз на землю, а высота была большая – почти десять метров, поэтому разбиться он мог запросто, но не разбился, а переломал кости – руки, ноги, позвоночник, и собрать его обратно не было никакой возможности, пока до Города донесёшь – он и так умрёт, в любом случае, деньки Деда были, разумеется, сочтены, и Замухрышка начала реветь, как меленькая, я успокоить её не мог, только кричал на неё, чтобы она не ныла, а когда Дед пришёл на какое-то время в себя, то сказал ей, чтобы она вышла из комнаты, а Замухрышка уходить не хотела, и поэтому Дед повысил тон и пригрозил ей, что накажет её, и только после этого она ушла в другую комнату, а потом он сказал мне, что у него ко мне есть разговор, и мы заговорили:
“ты вот что, послушай меня, не жилец я, видно, уже теперь, по ты сделай так, как я тебе скажу” “да ладно тебе, не жилец, тоже скажешь ещё, заживут твои болячки, как пить дать” “ничего не заживут, не говори ерунды, ты меня лучше послушай, что я тебе скажу, мне недолго осталось, так что, сделай милость, послушай старика” “хорошо, говори, я весь во внимании, что там у тебя” “ты вот что, я помру не сегодня-завтра, но ты Замухрышку не бросай…” “слушай, Дед…” “помолчи, я дело говорю, прошу тебя, помолчи и выслушай… когда меня закопаете, то идите сразу в Город, здесь больше делать вам нечего, из вас никто не сможет работать с Холодильниками, понятно?” “понятно, понятно…” “как в Город придёте, ты её не бросай, ты для неё много значишь, она умрёт, если ты бросишь её, понимаешь, умрёт, не бросай её, я понимаю, что девка она некрасивая, тебя тошнит от неё, но она жить без тебя не может, понимаешь, она сдохнет, как брошенная хозяевами собака” “ничего не сдохнет, поплачем и забудет” “это тебе только так кажется, ты не понимаешь, а я вижу” “мне что, весь свой век таскать её за собой?” “относись к ней, как к младшей сестре, вы же практически вместе росли здесь на Посту” “ну не знаю, Дед, я, наверное, не смогу” “сможешь, ты должен, ты обещаешь мне, ну чего ты молчишь, давай, обещай мне, что не бросишь её” “ты требуешь от меня многого” “это называется ответственностью, понимаешь, тебе пора становиться взрослым человеком, а без ответственности ты им никогда не станешь, разве непонятно тебе” “да ты просто пытаешься меня уговорить” “дурак, сам не понимаешь, чего говоришь, откуда в тебе столько жестокосердия, она же тебе почти сестра, ведь было время, когда о тебе тоже заботились, ты что, забыл об этом?” “ладно, ладно, обещаю, только угомонись” “смотри, ты мне пообещал, не забудь” “не забуду, не беспокойся”, потом Дед ещё что-то долго бормотал, а затем устал, затих и вроде бы уснул, поэтому я вышел из комнаты, в коридоре столкнулся с Замухрышкой, которая смотрела на меня, не отрываясь, своими зарёванными глазами, наполненные страхом и отчаянием, а потом я вышел на свежий воздух, постоял там, подышал, а затем залез на вышку и глянул в трубу, хотя глядеть в неё уже не было такой надобности: красную линию можно было увидеть без всякой трубы, вот что вселяло в меня настоящий страх, настоящее беспокойство, что аж мозги скручивались от мыслей о грядущем, о страшном будущем, от ужасных картин того, что нас ожидает…
…кап-кап…
…я сидел один, в соседней комнате лежал Дед, иногда было слышно, как он стонал от боли, как он помирает, но я думал о другом, я думал о задачке, которую задал мне Дед, и поэтому настроение было никакое, ведь мне никак не хочется таскать за собой Замухрышку, дуру уродливую, будь она неладна, но на кой чёрт она сдалась мне, мало ли чего я пообещал Деду, в Городе избавлюсь от неё при первой
