ними; она неоднократно созванивалась с ними и предлагала им зайти; они были здесь у нее еще в декабре, а потом - в марте и в июне; а вот когда, наконец, надумали оформлять заказ, случайно пришли в Олеськину смену. А теперь вот они намеренно пришли к ней, и это - ее заказы, и у нее есть все доказательства, - звони клиентам, если не веришь; они подтвердят!..
Звонить клиентам было бесполезно; они действительно, вне всякого сомнения, подтвердили бы Любанину версию. Этот город был всего лишь большой деревней, где все знали друг друга и друг про друга. А Любаня вообще была здесь личностью известной. Так что Олеся даже и не сомневалась в том, что любой житель этого городка скажет все, о чем Любаня его попросит.
Говорить с ней больше было не о чем. Все и так было предельно ясно. Поэтому Олеся просто повесила трубку.
И тут Лена, все это время стажировавшаяся в их салоне и слышавшая этот разговор, призналась Олесе, что Любаня, якобы, еще в самом начале месяца заявила ей, что теперь будет работать на личных продажах, и делиться с Олеськой больше не намерена. А на Ленин вполне закономерный вопрос о том, сообщила ли она об этом самой Олесе, Любаня как отрезала: “А чё тут говорить-то?.. И так все ясно!..”
А вот самой Олеське, к сожалению, было ничего не ясно…
Кроме того, что Любаня напоследок умудрилась поиметь ее, как последнюю лохушку, пока она ни сном, ни духом…
Ну, что ж… Оставалось утешать себя лишь тем, что хорошо смеется тот, кто смеется последним…
Вот только в данном случае это оказалась вовсе даже и не Олеся…
