всей деревней, и вышел из машины офицер. Он, значит, по-немецки говорит, а переводчик, что с ним приехал, переводит. Так вот, ничего он спрашивать не стал, а сказал, что, мол, есть приказ ― партизан вешать без суда на месте. А вот жену твою вместе с ребёнком ― говорит ― я сейчас одной пулей обоих застрелю, чтобы другим наука была.
Сказал, достал пистолет и маме в живот стал целиться. Тут староста не выдержал, выбежал вперёд и маму загородил. «Я староста ― говорит ― я виноват, недосмотрел. Убейте, господин офицер, меня, а женщину оставьте». Ну а тот ему: «Раз виноват ― ответишь». И застрелил, прямо на месте, у всех на глазах.
Ну и началось. Люди закричали, стали разбегаться, а каратели по ним вдогонку стрелять. Много народу перебили они тогда. Наверное, всех бы убили, но как раз отряд подоспел. Оказывается, когда родителей полицаи брали, соседка это видела. Она, как только смогла, в отряд побежала. Связная она их была. Об этом никто, даже папа не знал. Вот она партизан и вызвала. Тем самым, родителей моих спасла. Век буду за неё молиться. Жалко только, что через месяц погибла она.
***
Елизавета Петровна замолчала. Все сидели по-прежнему тихо. Наверняка они слышали этот рассказ не впервые. Мне тоже никаких вопросов задавать не хотелось. Женщина по-прежнему с любовью смотрела на портреты, как будто им всё рассказывала. Она в очередной раз погладила полированные рамки и продолжила:
― К чему я всё это рассказала. Староста-то живой оказался. Правда, ранен он был смертельно, но живой. Когда всех раненых в одной из хат сложили, он рядом с моими родителями оказался. Позвал их к себе ― сам-то двигаться не мог ― и говорит: «Видели, сколько народу за вас положили? Поняли теперь, сколько вам нужно нарожать? Вот это и есть вам мой наказ. И детям своим, внукам передайте». Сказал и умер, как будто только этого и ждал.
Ходики на стене вдруг заскрипели, там что-то щёлкнуло, и кукушка, молчавшая до сих пор, выскочила из них, прокуковав двенадцать раз. Удивлённо посмотрев на неё, Елизавета Петровна сказала:
― Ого, времени-то сколько, засиделись за наливочкой, спать давно пора.
Она подошла к часам и стала перетягивать вверх опустившиеся гирьки, бормоча себе под нос:
― Да, заведу я тебя, заведу, не забыла. Кто бы взялся тебя починить. А то когда хочешь, кукуешь, когда не хочешь, молчишь.
Выполнив свой ежедневный ритуал, она оглянулась на меня:
― Вот такая традиция.
***
На следующий день, к вечеру, вернулся мой проводник, хозяин дома. Мы подробно обсудили с ним маршрут, а утром отправились в горы. Снимки получились отличные, я хорошо на них заработал. Но гораздо больше мне понравились те, что я нащёлкал в большом доме забытой деревушки. Каждый раз, разглядывая их, я вспоминаю рассказ Елизаветы Петровны и долго потом хожу по мастерской из угла в угол.
Через год я не выдержал. Купил три простеньких фотоаппарата, быстро собрал вещи и поехал в гости. Почему-то мне подумалось, что детям будет интересно научиться фотографировать.
