прошёл бодро, а потом вдруг остановился. Неладное почудилось ему на дороге. Вернее, не в дороге даже было дело. а в тени.
С тенями Говинд дело имел давно. В детстве, когда он считал ещё себя ребёнком, он и правда боялся теней. Оставался долгими вечерами один-одинешенек, пока мать его работала за себя и умершего отца в поле, и наблюдал, как тени вырастают на стенах… его тени, тени от Паулы, что приходила его покормить, тени от печушки.
Причудливые, страшные. Они долго преследовали Говинда, пока он не заметил, что тени подчиняются ему и подвластны. Паула показала ему пальцами животных, и тени повторили её, и если пальцы мало напоминали животных, то тени были совсем похожи! Не отличишь!
С тех пор Говинд не боялся теней. Но знал он одно: тень всегда противоположна источнику света, будь то солнце или свет от печушки.
Но сейчас тени не было. Солнце ещё алело в небе, было светло, хотя и не так ярко, как днём, но светло, и всё было видно отчётливо, а тени не было. От него тени не было. Кувшин был, даже травинки, растущие по бокам тропы, тень отбрасывали, а он нет. Получалась великая глупость: кувшин сам собою идёт по тропе.
Говинд почувствовал, что что-то ненормальное, необычное творится вокруг него и весь сжался. Ужас сковал его. он не знал как поступить. Заметить? Остановиться? А делать что?
Упрямо мотнув головою и впившись глазами в горлышко кувшина, он шёл вперёд, заставляя себя не замечать отсутствия тени. В конце концов, кому нужна эта тень? Кому сдалась?
Что она, есть или пить просит? Ну и всё! А ему домой надо, домой.
***
– Рядом же! – в отчаянии повторяла Амала. – Дорогу он знает…
На улице уже было темно. Ночи стояли короткие, светлые, но находила темень очень быстро и неумолимо.
– С друзьями заболтался, – без особого убеждения попыталась успокоить Паула, хотя обе они прекрасно знали, что все друзья Говинда уже дома. Не могло быть иначе. Не в силах вынести тревоги Амалы, Паула напустилась на неё: – разве не знаешь ты, что нельзя ходить к источнику после полудня?
Амала застонала, обхватив голову руками. Знала! знала, всю жизнь знала, и не верила. А как поверить в сказку, что после полудня древний бог – чёрный пернатый змей Кукулькан властвует в каком-то озерце и не любит, когда его покой тревожат? Это же просто вода. И в богов Амала уже не верила так, как надо было верить. Она их ни разу не видела. Почитать-почитала по привычке, но не верила в то, что богам сдалась их неприметная жизнь. Тем более, Кукулькану – великому змею! Есть ему дело до них, как же!
– Не надо уже, – мягко заметил Матео, – он был тут, пришёл первым, как узнал, что Говинда нет дома. – Я пойду его разыщу.
Амала в отчаянии взглянула на него. Он был надеждой и спасением.
– Опомнись! – Паула перехватила руки Матео. – Куда? Ночь на дворе!
– Я старше и сильнее, – Матео отодвинул её в сторону и взглянул на Амалу. – Не волнуйтесь, я приведу его домой. Сразу надо было пойти…
Он замялся. Ему тоже говорили о легендах источника. Но он считал, что чёрному пернатому богу он сам не сгодится, а вот Говинд может быть и заблудился, пусть плутать и негде было, тропа-то прямая, или упал…
Хотя – увидели бы люди.
Но нужно было действовать. Что-то делать, идти, спасать ребёнка. А от чего спасать – от легенды ли, от бытовой неурядицы – вопрос второй. И Матео не сомневался, что у него больше всего сил для этого спасения.
***
Говинд задремал незаметно для себя. Сначала он шёл бодро, не замечая отсутствие тени. Забеспокоился через двадцать минут. Дорога не заканчивалась. Она не сменялась. Не сменялся пейзаж, не менялись деревья и даже те же кустарники, которые он должен был давно миновать, и на которые избегал даже смотреть, оставались прежними.
Страх сжал его горло окончательно. Не чувствуя тяжести в руках, он побежал и даже что-то крикнул, вроде бы: «эй!», но и бег его не увенчался успехом. Дорога удлинялась, шла прежней знакомой вроде бы тропою, только вот не шла дальше, она остановилась, ты мог по ней бежать, но едва ли делал хоть один настоящий шаг, иначе Говинд давно уже увидел бы свой дом, если бы не пришёл к нему.
Силы оставили его и паника пришла мгновенно, заполняя каждую клеточку его тела. Говинд обессилел и держа в руках кувшин, как единственную вещь, связывающую его с прежним, домашним миром, опустился прямо на тропу. Он считал себя большим и думал, что не имеет права рыдать, но слёзы пошли против воли из его глаз.
Он зарыдал. Он хотел домой. Всё пугало его, особенно эта чёртова дорога. Его ждали дома, а он не мог дойти до него, причём даже не по своей воле!
– Боги, помогите мне… – шептал он в перерывах между судорогами хрипов и слёз, и силы его иссякали. В небе стояло всё то же золотистое предзакатное солнце, а он не мог идти домой, его не пускала какая-то злая сила.
И вскоре плечи его перестали вздрагивать от рыданий и он обмяк, всё также обнимая кувшин, как великую ценность. Холодный бочок кувшина успокаивал разгорячённый лоб и утешал, но не мог совсем избавить от тоскливого безысходного отчаяния. Говинд закрыл глаза и не заметил, как на тело его навалилась тяжесть.
Не видел он и того, как вокруг него заклубился сероватый туман, поднявшийся из источника, от которого он не отошёл и двух шагов, хотя пытался и идти, и бежать…
***
– Надо собирать жителей, – мрачно произнёс Матео, осмотрев бережок. У источника было темно, но он взял с собою свечу и оглядел высокие заросли травы. Ни следа Говинда. Ни тени, ни шага его, ни полшага.
У Матео было предположение, что Говинд мог поскользнуться на грязной мокрой земле и упасть в воду. Тогда уже только местные смогут найти его тело, да и то наутро. Какой в темноте обыск?
Амала, которая плелась с Паулой, поддерживаемая ею, в отчаянии упала коленями в землю, забыв напрочь про больную свою ногу, и зарыдала. Отчаянное рыдание могло бы разжалобить и камень, но здесь не было камней, а вода была ещё более жестока в своём молчании.
***
– Не открывай глаза, – шёпот был тихим, но вроде бы даже ласковым. Словно кто-то невидимый был совсем рядом и сочувствовал.
Говинд послушался, хотя это было и трудно. Хотелось увидеть живого человека, того, кто, конечно, отведёт его домой.
– И что такое маленькое создание делает у воды после полудня? – продолжил шёпот и всякое желание открыть глаза у Говинда пропало.
Он знал о легендах. Знал, что чёрный пернатый бог властвует во всех водах, что издревна здесь берут воду по утрам, только вот всё это сказки… вроде бы. Даже мама так говорила. И Паула. И вообще все.
А это, значит, хозяин…
– Я… – Говинд попытался открыть глаза, чтобы вежливо и разумно изложить через весь свой ужас свою позицию, но невидимый напомнил:
– Не открывай глаза. увидишь меня, не сможешь вернуться домой.
Говинд затрепетал. Неужели домой ещё можно попасть?
– Можно, – невидимый прочёл его мысли. – Я сегодня в благостном настроении. Так кто ты и почему пришёл не в свой час?
– Я не один так делаю! – возмутился Говинд. Он знал, что сказки живут долго, и что не только его мама и Паула считают это сказками, и, хотя большая часть поселения придерживается какой-то дремучей веры, а всё же есть ведь те, кто и позже ходит за водою.
– Я знаю, – согласился невидимый. – Но иногда мне плевать на это. А сегодня я был зол. Я прошу немногое, давая за это куда больше. И даже этого немногого вы, смертные, не можете мне дать.
Голос всё также был шепотливый, ласковый и тёплое дыхание касалось лица Говинда. Он морщился, но заставлял себя не открывать глаза. даже тогда, когда слеза покатилась по его лицу…
– Ты плачешь… – заметил невидимый. – Ты боишься.
Он не спрашивал. Он и сам читал или видел – Говинд не спрашивал.
– Правильно боишься, – согласился невидимый, – богов бояться надо. Они древнее вас. И почитать надо. И если сказано, что нельзя ходить к воде после полудня, то и не надо ходить. Боги в разном настроении бывают. Сегодня добрые, завтра злые. Один раз простят, другой закрутят. Чтоб неповадно было!
– Пожалуйста, – Говинд старался говорить твёрдо, хотя это давалось ему с огромным трудом, – прошу… меня мама ждёт. У неё нога заболела, а вода, что нам утром принёс Матео, кончилась.
Невидимый молчал. Говинд не знал, здесь ли он? слышит ли? смотрит ли? значат ли для него вообще слова?
– Пожалуйста… – повторил Говинд.
Он желал домой. Он хотел вернуться в свой мир. Он не хотел слышать этого ласкового шепотка, от которого у него сдавали нервы и тряслась каждая клеточка тела.
– Как же вы мне надоели, – вдруг грозно и страшно произнёс невидимый и ветер прошёл по самым ногам Говинда. – Самолюбивые, горделивые, уверенные в том, что что-то значите… открывай глаза!
Это было страшно. Говинд помнил, что прежде услышал о том, что смотреть нельзя – домой не вернёшься.
Стало быть – домой ему не попасть?
– Я… я открою, – пообещал Говинд, – пожалуйста, защитите мою мать. Великий Кукулькан, пощади её! Если меня не будет, заступись за
