Приключения энэлотика Гумпо

предостеречь. Если вы не хотите, чтобы в Большом Космосе брезговали вашим обществом, как брезгуют сейчас, делайте на всех уровнях всё честно и по совести. Ведь, вы же знаете, что в вашем мире, что бы ни случилось, первыми всегда всё выхватывают лакеи, ловкачи и воры? Ведь честный и достойный человек всегда уступит слабому. Но даже, если ситуация не так прекрасна, как сейчас, всегда можно что-то пытаться исправить. Но вы напротив искажаете историю! Вот вам картинка прошлого, которая поможет, может быть, понять...: На вашей планете всё так, как отразилось в вашей же литературе. От золотого века светлых идеалов и высокого стиля она перешла к серебряному веку. Затем, к бронзовому. Потом переживала деревянный детективный ширпотреб, читать, который было так же интересно, как ковыряться в старом трупе. И так же всё происходило в жизни в нравственном аспекте. Например, от самопожертвования декабристов во имя торжества подлинной свободы, эстафета перешла к эсерам, погибавшим за торжество только их политических идей. А от эсеров-террористов к примитивным террористам, гибнущим на фоне чьей-то корыстной политики просто за деньги, посмертно переводимые их родственникам, если не было обмана. И так, пока всё не скатилось от террористов-смертников к обычным мелким бытовым убийцам-наёмникам, трудящимся под лозунгом «За деньги я убью, кого попало, но самого меня не тронь!» Заметно наблюдается исчезновение высоких идеалов, и их подмена бытовыми, примитивными потребностями, а вместо достойного человека всё чаще господином называют неуличённого или откупившегося вора. Может быть, это оттого, что люди мало интересуются, чем бы то ни было, кроме своей основной профессии? Но образованием всегда считалось полное изучение опыта всего человечества и всех искусств. Ведь все они несут гуманитарные - общечеловеческие понятия. Нельзя же выучиться только крутить гайки или только собирать одну и ту же комбинацию из чипов, и крутить эти гайки всю жизнь с рождения до гробовой доски, добиваясь каких-то высот в своём деле и благ и уважения от дела своего, но ничего не зная более! Вы боитесь, что вас одолеют машины? Эти машины уже одолели вас! И эти машины – вы сами. Но вы не можете увидеть сами себя со стороны. Вы чувствуете, что что-то не так и где-то что-то не то, но что, вам не понять – вы сами – машина. А машина по определению своему – это предмет, в котором нет души. Но человеку быть машиной означает быть калекой. Человек живёт не физическим напряжением или наслаждением, как червяк, но напряжением мысли, идеи – души! А, чтобы видеть это, надо учиться всю свою жизнь, не теряя желания! Лишь тогда можно понять, почему нельзя обижать не только равного себе, но даже самого ничтожного - ведь создан он не вами! Бояться этого не надо. Ведь, оробеть может и царь, но поступиться принципом не должен господин! Как много в вашем мире это понимающих, но, как мало их среди востребованных и активных людей! Представляете, сколько миллиардов донкихотов в вашей истории отдали себя за справедливость и канули в бездну? Но всего через какие-то два-три поколения у вас опять меняется политика, и вы уже опять до слёз смеётесь над своими донкихотами! Поставьте себя на их место. И если вам удастся это сделать, вы уже не машина! Но вы же искажаете историю – вам всё не ймётся – корысть и деньги затмевают смысл...
-- Вы не знакомы с коммунистами? – спросил внезапно Пол.
-- Я удивляюсь – вы то понимаете, о чём я говорю, то, вдруг, впадаете в безумие и частности...Идея коммунизма – это всего лишь способ воспитания достойных... С развитием технологий жизнь в бытовом отношении становится легче и проще. И живут люди дольше. Но почему-то от удобной жизни у людей мозгов становится всё меньше, понятия до примитива упрощаются. Вот ваши новости: «Отстаивая требования коллег, один из преподавателей объявил голодовку, но когда врачи сказали ему, что это вредно для здоровья, он голодовку прекратил!» Он, что хотел всех насмешить? Ведь, это же учитель! Корреспонденты ваши бывшие христиане вернулись из плена на ближнем востоке и плачут, что их силой заставили принять совсем другую веру! Но во что же они теперь верят? Разве можно не по собственному убеждению во что-либо верить? Наверняка их мучили, и мне их жаль, но истинную веру не убьёшь! Можно силой под пытками заставить говорить не то, но разве можно переубедить человека в том, что ночь - это ночь, а день – это день? Не в том ли дело, что и вера тут у вас подчинена корысти и бывает модной ? Да пострадали, натерпелись, не смогли, но объявлять во всеуслышанье, мол, мы сменили веру – это глупость. Когда вокруг все модно ходят с голым задом, а ты остался в брюках, когда вокруг все проститутки, только ты не продаёшься – это достоинство! - разгорячился Ваня, - Но самая беда большая в том, что огромному большинству людей нравится следовать за кем-то, быть подчинёнными и рабами, и они об этом даже не задумываются! А что тут думать? Ведь,никаких хлопот: тебе сказали – ты и сделал, ещё и деньги получил за это... «Задуматься» у вас от слова «зад»...






Часть 7
РАДОСТЬ


Дни шли, но обстоятельства не изменялись.
Однажды Пол пытался объяснить Ваню комиссии по расследованию, но напряжённость в этом деле только возрастала. Комиссия, прослушивая и просматривая записи допросов, вполне могла бы согласиться с версией инопланетного вмешательства, но тот факт, что все задержанные были земного происхождения, ставил её в тупик. А мысль о том, что у соседней сверхдержавы есть технологии, которые даже понять не дано, приводила всех в бешенство, ужас и панику, но практически ничем не разрешалась.


Друзья по-прежнему не знали друг о друге ничего и тосковали.
Гога на допросах горячился и, добиваясь освобождения Калинки, как совершенно ни в чём не виновной. Он пару раз устроил рукопашную, но это был совсем не тот случай, когда таким способом можно было чего-то добиться. Скорее это выходил горячий пар обиды. Его самого отъелтузили до потери сознания.
Они с Калинкой с тех пор так ни разу и не встречались.
Калинка плакала, но этого никто не видел.
Ни сообщения с посольством, ни какие другие контакты вообще не допускались и никому извне, помимо комиссии по расследованию феномена, не сообщалось об их гражданстве, а данные из Интерпола были использованы только для их идентификации.
Всё было – тайна, покрытая мраком, объятая испугом смутной истерии.
Кроме двух-трёх человек из комиссии узники не видели никого, но хуже всего было то, что все они томились в помещениях без доступа дневного света – ни о каких прогулках не могло быть речи. За ними наблюдали, и в их камерах непрерывно мигал яркий свет. От этого терялось ощущение времени, и это чрезвычайно раздражая, угнетало. Никто из них не мог достоверно сказать, что сейчас – день или ночь? Судьба их никак не решалась, и никто не мог предполагать, сколько это может продолжаться. А это приводило их в отчаянье.


Шёл уже второй месяц их тайного заточения и непрерывной пытки наблюдением, а всем казалось, что уже идёт который год. И Ваня начал понимать, что это не закончится ничем. При всей невозможности совершить побег, он уже предпринимал попытки выйти с помощью своих флюидов, чтобы хотя бы «осмотреться», но из камеры ему не удавалось выйти ни на шаг, ни с кем, ни под каким предлогом. Ковырять стены ложкой при столь подробном наблюдении не представлялось разумным. На подкуп тут никто не шёл – слишком уж важная птица был Ваня. Прикинуться больным здоровье не давало. Но, если бы и вышло, то врачевать приехали бы все сюда. К компьютеру его, естественно, не допускали – он был приговорён к безделью, словно к высшей мере наказания.
Всё было плохо.
Но, чтобы не свихнуться, он вспоминал всё по порядку, особенно Калинку и непрерывно думал, в частности, о том, что наивысшая фантастика – это любовь. Выше неё только взаимная любовь. Можно привыкнуть и к формам и к их изменениям и к новым идеям, но к любви, как к вдохновению, привыкнуть невозможно! И, почему-то, в отличие от математики, разделённая любовь становится не меньше, а наоборот – больше! И не смотря на то, что у него у самого была огромная неразделённая любовь, это его почему-то успокаивало.


Это был день, когда Пол сообщил ему, что Гога и Калинка тоже в заключении. В условиях невозможной секретности он просто сильно подумал в присутствии Вани, и Ваня прекрасно всё понял. После его ухода Иван лежал пластом. Ему было худо так, как хуже ещё не бывало.
Он проклинал себя.


Почему-то начал барахлить свет – свет, который заставили здесь так ненавидеть. Сначала замигало как-то странно – устойчивыми интервалами, потом и вовсе перестало раздражать...
И Ваня почувствовал! Почувствовал, но не поверил. Но не пойти он, разумеется, не мог.
И он пошёл -- все двери открывались перед ним, и все охранники стояли перед ним, как восковые, не в силах шевельнуться, бешено сверкая неподвижными глазами...
Двор походил на пустой саркофаг – плоский и прямоугольный, а во дворе, на самой середине дна, лежал обычный – восемь на семь – плот.
На нём стоял его родной брат Катер Крадуге.
Стоял и улыбался.
Ваня долго стоял и смотрел на него, улыбаясь.
Они изучали друг друга.
Но Катер даже глазом не моргнул, увидев брата в незнакомом теле.
-- Стой, Катер! Стой! – воскликнул вдруг Иван, - они здесь растворят тебя! Без оглядки ни шагу не делай! Он имел виду полёты. Но Катер его сразу понял:
– Ты думаешь, что я не знаю, что это за место? – ответил он с усмешкой, - И если мы ещё хоть раз сюда пойдём, то только с имитатором, как это сделал я – он идёт впереди скоролёта, и всё сообщает.


Они подбежали и крепко обняли друг