Она началась с тишины. Не с той благодушной, сонной тишины, что царит в три часа ночи, а с иной — напряженной, натянутой, как пересохшая струна над пустотой. Город не затих, нет. Он замер в движении, словно плёнку внезапно поставили на паузу. Такси, только что взревевшее на перекрестке, приглушило двигатель, и водитель, высунувшись из окна, уставился в свинцовое брюхо неба. Продавщица из цветочного ларька замерла с розой в руке, забыв обрезать шипы. Даже пыль, вертящаяся в луче фонаря, зависла в воздухе, не решаясь опуститься.
Первой пришла не молния, а её отзвук — глухой, вселенский удар куда-то в спину миру. Звук не раздался сверху, а поднялся из-под земли, из самых фундаментов, заставив вибрировать стёкла и зубы. И только тогда, когда этот басовый гул прокатился и ушёл в дрожащие подвалы, небо вспороло белым шрамом. Не привычной зигзагообразной молнией, а целой паутиной трещин, как будто кто-то ударил молотком по стеклянному куполу, накрывавшему город. На мгновение всё ослепило до черноты, до обратного негатива: тени стали белыми, светлые здания — чёрными силуэтами.
И хлынуло.
Это не был дождь. Это был немедленный, тотальный потоп. Вертикальная река, обрушившаяся одним сплошным, немыслимо тяжёлым занавесом. Вода не капала, не струилась — она падала цельными массами, смывая с асфальта за день накопленный серый грим. Мир сузился до радиуса в два метра, всё дальнее растворилось в серебристо-свинцовой мути. Улица превратилась в бурлящий поток, несущий окурки, обёртки, лепестки от той самой розы.
Алексей, сидевший в кафе у самого стекла, почувствовал себя аквариумной рыбкой, наблюдающей за катастрофой из хлипкого убежища. Звук заглушил всё — рёв воды, грохот грома, даже собственные мысли. Он видел, как молния, уже третья по счету, ударила в шпиль старой водонапорной башни на площади, и на миг её каркас, как рентгеновский снимок, проявился в синем огне. Это было не страшно. Это было величественно. Так природа, устав от человеческой суеты, одним движением стирала нарисованный карандашом мир, напоминая о настоящем масштабе красок.
В подъезде напротив прижалась к стеклу девочка лет пяти. Она не плакала, а широко раскрытыми глазами смотрела на водопады, низвергающиеся с крыши, пытаясь поймать взглядом одну-единственную каплю — и теряя её в бешеном потоке. Её мир на эти минуты сузился до магии стихии, до восторга перед силой.
А старик на лавочке под навесом остановки, которого, казалось, ничем не удивить, медленно поднял ладонь, поймал струю, хлеставшую с козырька, и улыбнулся морщинистыми уголками губ. Он, должно быть, вспомнил другую грозу, семьдесят лет назад, и девушку, смеявшуюся под таким же ливнем. Память — вот его молния.
Вот оно, это замедление. Несколько минут, вырванных из потока времени. Никто не проверял телефон. Никто не торопился. Все были загипнотизированы этим древним, первобытным спектаклем. Гроза выключила город из сети, перезагрузила его сознание. В эти минуты не было начальников и подчиненных, должников и кредиторов. Были лишь временные соратники по стихии, наблюдатели одного из величайших шоу на земле.
И так же внезапно, как началось, всё стало стихать. Грохот отполз за горизонт ворчанием. Стена воды превратилась в занавес, занавес — в сетку, сетка — в редкие, тяжёлые капли, с гулким щелчком разбивающиеся о лужи. Свет, тёплый и жёлтый, пробился сквозь рваные облака, ударив в миллиарды капель на каждой ветке, проводе, карнизе. Город вспыхнул хрустальным блеском, ослепительным и недолгим.
Таксист щёлкнул зажигалкой. Продавщица обрезала шип. Пыль снова закружила в луче. Движение возобновилось, но уже с какой-то осторожной, почти робкой вежливостью.
Гроза ушла. Она не очистила воздух — он был тяжёлым и пахнущим озоном, раскалённым железом и мокрым камнем. Она очистила взгляд. На несколько минут город сбросил маску усталой цивилизации и показал своё настоящее, дикое, вечно юное лицо. А теперь, отряхиваясь, снова её надевал. Но в щелях между плит, в отражениях в лужах ещё тлел тот самый, первозданный свет. До следующего раза.
