третий день. Когда они уводили Эдика, он плакал. По его огромной морде градом катились слёзы. Хотя я задвинула к нему в комнату миски с едой и питьём, они оказались нетронутыми. Мало того, он нигде не написал и не наложил ни одной кучи, и это было самым удивительным.
Токарева ни разу не приехала меня навестить, хотя я пролежала больше месяца, раны гноились и выглядели отвратительно, как будто ступни мои вот-вот отвалятся. Ни о какой летящей походке речи быть не могло, я с трудом наступала на ноги и коротала время всё на том же диване, где настигли меня зубы Эдика. Приезжала маман, долго меня отчитывала, дескать, только с такими недоумками, как я, вечно случаются подобные истории, как будто по городу ходят одни покусанные, ведь по статистике на сто дураков приходится только двое умных…
С Димкой мы помирились и, пока я валялась, он таскал девчонок в школу и разруливал их проблемы с мальчишками. Особенно старалась Катя, которой было приятно, что есть кому пожаловаться. Швы я снимала сама. Натренировалась на кошках. А Эдуарда отдали в Высшую школу милиции и посадили на цепь охранять милиционеров. Как говорится, ирония судьбы. Одного мента он всё же порвал, однако остальные были довольны тем, что он не напрасно ест свой хлеб...
