Аул, где жили бабушка и дедушка — папины родители, — был большой общиной. Он жил своими обычаями, своими традициями. Утро в большом ауле начиналось не с крика петуха, а с переливчатого курлыканья сотен полудиких кур, высыпавших из открытых курятников и с веток низких деревьев. Сапар стоял на пороге дома своих предков и смотрел, как рыжие, рябые и черные птицы разбегаются по улочкам, сливаясь в одно пёстрое, квохчущее море. Держать их в заточении здесь считали дикостью. Они были частью аула, его живым, неукротимым духом.
Беглер, младший брат, толкнул его в бок, сунув в руки плетёную корзину, выстланную мягкой тряпицей.
— Пошли, а то всё разберут!
Сегодня был день сбора. Раз в неделю, на рассвете, каждая семья обходила свою улицу, собирая яйца, которые куры, вольные души, снесли где придётся: под верблюжьей колючкой, в углублениях у глинобитных заборов, в пыли у колодца, в корнях деревьев. Особое право — забрать яйца с улицы — было у тех, чьи курятники накануне были пустыми. Как будто сама земля через этих птиц восстанавливала справедливость и щедрость. У Сапара и Беглера накануне во дворе не ночевала ни одна курица. Значит, сегодня их очередь.
Они вышли на улицу. Она была пустынна, но не безмолвна. Где-то вдали перекликались алабаи — могучие, лохматые тени, патрулирующие границы аула. Поэтому шакалы боялись сунуться сюда, а кошек не водилось вовсе. Шакалы могли спугнуть кур, нарушить хрупкий, вековой уклад. Здесь всё держалось на своём, особенном равновесии.
— Смотри! — прошептал Беглер, указывая на пушистую кучу пыли под арчой.
Там, в импровизированном гнезде, лежали три кремовых яйца, ещё тёплые от утреннего солнца. Сапар аккуратно поднял их. Скорлупа была шероховатой, прочной, словно впитавшей в себя горный ветер.
Они двигались медленно, высматривая в тени, в пыли, среди камней. Беглер, востроглазый как сыщик, находил клад за кладом: пять яиц у основания стога сена, два — в старой корзине, брошенной у арыка. Сапар же смотрел шире. Он видел, как жизнь аула просыпается вокруг этого странного ритуала. Из-за ворот выглянула соседка, кивнула им, одобряя. Старик на завалинке поправил тюбетейку; его глаза, похожие на высохшие русла рек, следили за братьями с молчаливым пониманием. Это был не просто сбор пищи. Это был древний договор: люди дают курам волю и кров, а те благодарят их в ответ. А собаки охраняют всех вместе — и кур, и людей — от внешних угроз.
Корзина постепенно наполнялась. Солнце поднялось выше, и тени стали короткими и чёрными. Они уже подходили к концу своей улицы, когда Беглер замер у густого куста боярышника.
— Сапар, гляди.
Под ветками, почти невидимое, лежало одно-единственное яйцо. Но не кремовое и не белое. Оно было цвета утреннего неба — бледно-голубое, с едва заметными тёмными крапинками. Таких они ещё не видели.
Сапар осторожно протянул руку. Яйцо было прохладным, будто хранило ночную свежесть. Он положил его в корзину отдельно, на мягкую тряпицу, сверху остальных.
— Это особое, — серьёзно сказал Беглер.
И Сапар кивнул. В этом ауле, живущем по своим незыблемым законам, даже в таком простом деле, как сбор яиц, могла таиться маленькая, чудесная тайна.
Они вернулись домой с полной корзиной. Бабушка Марал встретила их на крыльце. Её морщинистое лицо расплылось в улыбке, когда она взглянула на их добычу. Своими пальцами, лёгкими как пух, она потрогала голубое яйцо.
— А, вот и подарок от самих гор, — сказала она тихо. — Их редко находят. Считается, что они приносят в дом счастье. Съедим их на завтрак все вместе.
И Сапар понял, что странность их аула — не странность вовсе. Это мудрость. Это умение жить в таком согласии с миром, где даже куры — свободные, а яйца с улицы — не потерянные, а подаренные. Где каждый, даже самый маленький дар земли, замечают, ценят и делят со всеми.
