Ранние воспоминания

Сапару было очень мало лет, и мир состоял из запахов, звуков и пятен солнца на бревенчатых стенах старого дома в деревне. Но самым ясным островком в океане детской памяти была прабабушка Ульяна.

Она казалась ему очень старой. Её лицо было землистым и морщинистым, а глаза, тусклые от возраста, светились тихим, тёплым светом, как два приглушённых очага. Она передвигалась по дому медленно, шаркая ногами, и весь воздух вокруг неё был пропитан ароматами сушёных трав, молока и дыма.

Одно утро врезалось в память навсегда. Сапар проснулся от особого, волнующего запаха — сладковатого, плотного, землистого. Он соскользнул с кровати и, шлёпая босыми пятками по прохладному полу, побежал в большую комнату, где стояла печь. Прабабушка Ульяна, склонившись у открытого жерла печи, выгребала длинной деревянной лопатой что-то золотистое.

— А, совёнок мой проснулся, — её голос был хриплым, как шелест сухих листьев. — Иди, иди сюда.

Она поставила перед ним на низкий столик круглый каравай. Хлеб! Но не магазинный, бледный и скучный. Этот был живой — ржаной, тёмно-золотистый, весь в пузырях и подпалинах. От него шёл пар и тот самый божественный запах, который разбудил Сапара.

— Осторожно, горячо, — сказала прабабушка, но он уже отломил край. Корочка хрустнула звонко, а внутри обнаружился мякиш — нежный, пористый, упругий и невероятно вкусный. Это был вкус солнца, вобравшегося в зерно, вкус добра и безопасности. Сапар ел, обжигаясь, а прабабушка смотрела на него, и в её глазах плескалось молчаливое удовлетворение.

— Хлеб — это душа дома, — сказала она, гладя его по голове. Её руки были шершавые, как кора, но когда она гладила по голове, становилось так тепло, будто она делилась солнечным светом, накопленным за всю долгую жизнь.

Потом, наевшись, он выскочил во двор. Утро было ясным, прохладным, и над рекой таяли последние клочья тумана. И тут он увидел то, чего раньше не замечал или просто не помнил.

На тропе, змейкой спускавшейся из деревни к реке, появился всадник. Это был пастух дядя Вова. Но для Сапара в тот миг он был не просто дядя Вова. Он был Величием, Властью и Свободой, воплощёнными в одном образе.

Дядя Вова сидел на большом гнедом коне так легко и естественно, будто они были одним целым. Конь ступал медленно и важно, его круп лоснился на солнце, а грива развевалась от лёгкого ветерка. Дядя Вова, в потёртой фуфайке и высокой каракулевой шапке, держал в руках длинный кнут. Он что-то напевал, и напев долетал до Сапара обрывками.

Мальчик замер, прижавшись к стволу старой яблони. Он забыл про всё… Он смотрел и чувствовал, как в его груди расправляется что-то новое, огромное и дикое. Это была красота, от которой захватывало дух. Конь и всадник, силуэт которых чётко вырисовывался на фоне неба, деревни и леса, казались частью этого пейзажа, его древними и вечными хранителями.

Всадник поравнялся с яблоней, заметил Сапара и слегка натянул поводья. Конь, фыркнув, остановился в двух шагах. Тень от его могучей шеи накрыла Сапара.
—Что ж ты, орлёнок, с земли-то на нас пялишься? — голос у пастуха был низкий и хрипловатый. — С высоты виднее.
Не дожидаясь ответа, пастух легко, почти небрежно, наклонился в седле. Его большая, исчерченная прожилками рука, сильная и в то же время удивительно бережная, обхватила мальчика. В тот миг Сапару показалось, что его подхватывает сама окружающая природа. Не было страха — только ощущение лёгкости и полёта.

Он взмыл вверх, и мир вдруг перевернулся. Дом стал маленьким, как коробочка, лес отступил, а небо приблизилось. Из точки на земле он стал центром всеобозримого пространства. Запах конской шеи, терпкий и тёплый, смешался с запахом кожи седла. Под ним зашевелилась и подалась живая, упругая мощь лошадиного тела. Он сидел теперь впереди пастуха, зажатый между его твёрдой, уверенной посадкой и высокой лукой седла. Грубая ткань пастушьей одежды щекотала спину.

Пастух одной рукой придержал мальчика, другой взял поводья.
—Ну, держись, — только и сказал он.

И тронул коня пятками. Конь плавно пошёл шагом. Лес, который раньше был стеной, теперь раскрылся во все стороны до самого горизонта. Колышущееся море травы, далёкие ели, будто спящие великаны, стая птиц в лиловом небе — всё это теперь принадлежало и мальчику тоже. Он сидел высоко-высоко, и ветер, которого не было внизу, у земли, теперь обдувал его горячее лицо, наполняя лёгкие восторгом и свободой.

Это был не просто эпизод, когда взрослый посадил ребёнка на лошадь. Это был миг инициации. Миг, когда Сапар впервые прикоснулся к миру взрослых, к миру труда и простора, ощутил под собой пульсирующую жизнь и увидел землю с высоты седла — той самой высоты, с которой её видят сильные, молчаливые и свободные люди, хозяева бескрайних пространств. И в его сердце, вместе с восторгом, поселилась тихая, сладкая тоска — тоска по этому седлу, по этой высоте, по этому ощущению себя частью чего-то бесконечно большого и настоящего.

Проехав по окраине деревни, дядя Вова спустил Сапара на землю, приподнял кнут в молчаливом прощании. А потом двинулся дальше, в сторону леса, оставив за собой лёгкое облачко пыли и мальчика с сердцем, полным невыразимого восторга.

Сейчас, много лет спустя, Сапар понимал, что эти два воспоминания — тёплый хлеб прабабушки Ульяны и пастух на коне в утреннем свете — были китами, на которых держалось его детское мироощущение. Одно — глубокая, питающая, укореняющая любовь очага и рода. Другое — зов бескрайних просторов, свободы и гармонии с огромным миром. И между этими двумя полюсами — домом и дорогой, теплом печи и пылью тропы — и прошла потом вся его жизнь.