— Ну вот и всё, Авдотья, а вы боялись, — тихо проговорила Алевтина, больше для себя, нежели для роженицы.
— Заходи, Остап, можно уже. Мальчик у вас. Богатырь, — Алевтина, покачивая завёрнутого в простыню новорождённого, крикнула в сторону кухни.
Новоиспечённый отец появился через миг, будто только и ждал команды. Да, наверное, так и было: стоял за углом и оберег свой теребил — от деда доставшийся.
— Смотри, какой здоровенький! Вон как громко кричит. Как назовёте-то? — Ребёнок действительно надрывался что есть силы. — Держи, Авдотья, покорми, — Алевтина аккуратно положила мальчика рядом с матерью, и тот сразу же прекратил плакать.
— Ну чего молчишь? — Повитуха снова обратилась к Остапу. — Язык проглотил? Назовёте, говорю, как?
Мужик стоял остолбенев, видимо, плохо соображая, что он уже стал отцом. Вот ведь ещё совсем недавно от своего бати батогов получал за проказничества, а сегодня уже и сам батя.
— Иваном, наверное, — только и смог выдавить из себя Остап.
— В честь деда, что ли? Хороший мужик был, жаль, что рано помер, — Повитуха собирала свои туески да тряпочки и складывала их в короб, готовясь отправиться восвояси.
— Точно, в честь деда. Отец много хорошего про него сказывал, а я его плохо помню: утоп он, когда я совсем мальцом был, — Остап говорил негромко, поглядывая через плечо знахарки на свою супругу и первенца. — Благодарствуем, матушка. Руки у тебя волшебные. Прими вот яиц корзинку, не побрезгуй: яйца крупные нынче. — Остап протянул корзинку, в которой аккуратно было уложено три дюжины яиц.
— Отчего же не принять, ежели от чистого сердца. Конечно, приму. Премного благодарна, — Алевтина уже и собралась, и оделась, подхватила корзинку на руку и вышла в вечернюю стужу.
— Ух, как холодно сегодня, надо поторопиться, смеркается уже, — пробубнила себе под нос знахарка, выйдя во двор.
До избушки повитухи идти было не близко — версты три, если от края деревни. Но Остапов дом располагался далеко не с краю. Ну ничего, яйца только надо бы платочком прикрыть, не то помёрзнут.
Повитуха остановилась посреди дороги и стала копаться в своём необъятном коробе в поисках пухового платка. Точно ведь был — помнила, как его в короб укладывала.
И тут до ушей Алевтины из соседней избы донёсся неимоверный визг. Алевтина аж подпрыгнула, а затем — грохот и мужской крик:
— Ах ты, мразь такая, держи, получай!
«Что это? Неужто Семён Верку свою воспитывает?» — подумала Алевтина, подошла поближе к дому и прислушалась. Снова визг.
«Не, Верка так визжать не сможет: у неё голос как у ворона простуженного, хрипеть только и умеет. Надо бы проверить», — знахарка смело вошла во двор и громко постучала в дверь.
— Кого это леший на ночь глядя принёс? — послышался хриплый женский голос из‑за двери.
— Ой, Алевтина, добрый вечер! Не ждали тебя. Проходи, с чем пожаловала? — Верка, открыв дверь, вся расплылась в любезностях. Да уж, конечно, как не расплыться: недавно ей знахарка ногу лечила — опухла так, что и ходить не могла. А сегодня вон как скачет. Но не забыла — да и как тут забудешь? Завтра, может, опять Алевтину звать придётся: мало ли что в жизни случится.
— Доброго здравия, хозяева, — начала знахарка. — Мимо шла, у Авдотьи Остаповой роды принимала, да крики от вас услышала — вот решила проверить, всё ли в порядке? — Алевтина уселась на лавку, поставив перед собой короб, а рядом — корзинку с яйцами.
— Да как сказать, Алевтина… — Верка перебирала подол передника. — Кикимора у нас завелась, совсем обнаглела, житья не даёт. Вот пытаемся избавиться.
Тут снова раздался грохот, дикий визг и крик Семёна:
— Получай, тварь!
Алевтина поднялась с лавки и молча направилась на кухню. А там Семён, с красной от напряжения мордой, стоя на табурете, тыкал огромными вилами в щель между печкой и стеной.
— Стоять! — Голос Алевтины прозвучал словно гром. Мужик застыл с занесёнными вилами для нового тычка. — Пошёл вон отсюда! — Тон знахарки не терпел возражений.
Семён покорно спустился с табуретки и отошёл в сторону. Алевтина присела на корточки, начала скрести половицу и что‑то себе под нос бубнить. Буквально сразу же из‑за печки показалась малюсенькая ручка, а дальше и сама кикимора вылезла. Крохотная совсем: нос длиннющий, кожа зелёная с синими подтёками — видно, от вил Семёновых. Проткнуть не проткнул бедолагу, но синяков понаставил. Совсем измоталась нечисть — давно, видно, её вилами потчуют.
— Иди ко мне, глупая, — знахарка аккуратно засунула измождённую кикимору за пазуху.
— Вы зачем такое устроили? — обратилась к Верке Алевтина, совершенно не замечая её мужа. — Неужто не знаете, как от кикимор домашних избавляться? Соль бы по углам рассыпали — и сама бы ушла нечистая.
— Да как же, матушка, сыпали мы соль, да она, кикимора эта проклятая, на неё не реагирует — чихает только, — Верка громко завозмущалась своим хриплым голосом.
— А ну, тогда показывай, где соль по углам? — Алевтина строго посмотрела на хозяйку.
Верка с гордо поднятой головой указала на три крупинки соли, пылившиеся в углу кухни.
— Вы что, смеётесь? — Алевтину распирало недовольство. — А побольше нельзя было насыпать?
— Так ведь соль нынче дорогая очень, матушка, не напасешься, — Верка наигранно обиженным голосом изображала из себя голытьбу.
Ничего не ответила Алевтина, подхватила свой короб с барахлом, корзинку с яйцами и направилась к выходу, придерживая за пазухой кикимору.
— Что не так‑то, Алевтина? — Хозяйка искренне удивлялась поведению знахарки.
— Всё не так, Вера. Теперь знай: за вашу жадность и жестокость, семьи вашей для меня больше не существует. Сами лечитесь, коли что приключится, а меня не зовите даже, — перед выходом ответила Алевтина.
— Да как же так, матушка! — запричитала Верка.
— Я всё сказала, — отрезала знахарка и вышла во двор.
А из избы донеслись звонкие оплеухи и хриплые крики Верки:
— Ах ты, Сенька, гад! Говорила я тебе, чтоб не жалел соли. Теперь сам меня лечить будешь, коли что!
«Помогу, конечно, ежели что случится. Так ведь для воспитания всё сказала», — думала Алевтина и торопилась домой: сильно что‑то подморозило.
— Как зовут‑то тебя, малышка? — шепнула за пазуху знахарка.
— Стаська, — послышался тихий писклявый голос.
— Ладно, Стаська, не горюй. Подлатаю тебя, только ты у меня в избе не проказничай, не то выгоню.
