Карачун (Страшилка)

Ох и лютая зима сей год стояла! Морозы такие, что берёзы трещат — да так громко, что ночью спать мешают. Ивашка всё у отца Спиридона выведывал, почему, мол, такое происходит. Откуда этот треск страшный берется? Не хотел сказывать Спиридон, но не унимался сынишка — вот и ответил отец:

— То Карачун промеж деревьев гуляет, посохом своим их простукивает. Какое звенит плохо, то к себе забирает и весной уж то дерево не зазеленеет.

— А кто такой Карачун? — удивился Ивашка. Паренек был совсем малой, лет четырех, наверное, кто их эти лета считает. Много чего еще не знал, оттого и любознательный.

— Чем вопросы глупые задавать, принеси лучше мне осиновое полено из сеней. Только выбери, чтоб без сучков, — Спиридон за столом мастерил ложки, а Ивашка рядом сидел, наблюдал и радовался, как у отца ладно получалось из простой чурки красивую ложку выстрогать. Зима длинная, делать особливо нечего — в короткие деньки строгал Спиридон домашнюю утварь. Не велика работа, но всё польза.

— Такое подойдёт? — сын мигом принёс нужное полено и продолжил расспросы: — И всё ж таки, кто такой Карачун этот?

— Не мешай, Иван, — строго сказал отец, забирая у сына деревяшку. — Иди лучше матери на кухне помоги.

Ивашка грустно вздохнул и поплелся на кухню к матери, которая готовила заквас на завтрашние пироги. Как раз утром и собралась печь.

— Отец меня к тебе отправил на помощь, — обиженно промямлил Ивашка.

— А что помогать‑то? Я уже всё сделала, — Алевтина ставила опарное тесто на сугрев к печи. — На столе вот можешь помочь прибраться.

Ивашка аккуратно сгрёб остатки муки со стола в плошечку и размышлял о Карачуне. Он ему представлялся высоким бородатым дедом, одетым в богатую волчью шубу. «Вот бы его увидеть», — думал мальчик.

А после приборки Ивашка ещё раз решил попытать счастья и разузнать о Карачуне — на этот раз у матери. И вот что Алевтина ему поведала:

— Ладно, слушай. Расскажу я тебе историю одну, Ваня. Давно это было, я тогда сама маленькая была — ну вот как ты, наверное.

Был у меня старший брат Богдан. Ты его не знаешь — уехал он давно в чужие края, счастье искать. Так вот, пошли они с отцом, то есть с дедом твоим Авдеем, в лес дрова заготавливать. Сам знаешь, что зимой за дровами сподручней ходить: и дороги лучше, и рубить деревья намного легче. А зима стояла похлеще нынешней — птицу в небе не встретишь.

Далеко в лес забрались отец с Богданом, стали рубить. А лошадь, понятно, поодаль стояла — дров дожидалась. Отец деревья валил, а Богдан сучки обрубал. За работой, видно, не заметили, как Карачун к ним заглянул. Сам худой, кожа белая, волос седой, борода по снегу волочится. Стоит, прячется за деревьями, щёки надувает, стужу гонит…

Алевтина замолкла и поглядела на Ивашкиного брата, который посапывал в детской кроватке. Братика звали Семен, он был на пару лет младше Вани и был совсем еще маленьким.

— Это выходит, что Карачун этот злой дух, так что ли? — Ивашке почему-то казалось, что тот должен быть если не добрым, то уж точно не злым.

— Выходит, что так, — подытожила Алевтина.

— А дальше? — нетерпеливо заканючил Ваня.

— И тут Богдан, по малолетству и неопытности, — продолжила Алевтина, — пошёл зачем‑то к отцу. А у того дерево при рубке от мороза на скол пошло: раскололось по всей длине, ну и часть ствола отвалилась — братика моего нерадивого придавила. Отец, конечно, Богдана вытащил — лошадь помогла, но ногу тот хорошенько повредил и идти сам не мог. Делать нечего — забрались в сани и поехали к дому. Какие уж тут дрова…

— Алевтина! — послышался голос Спиридона из горницы. — Подойди, посмотри, не велика ли ложка получается для мальца.

Ивашкина мать сходила к мужу в горницу, утвердила размер ложки и, вернувшись, продолжила свою историю:

— Так вот, говорила я, что Карачун к брату с отцом наведался. Он, злыдень, к тому же ещё и лошадь сильно подморозил — так что она и передвигаться почти не могла: чуть пройдёт и отдыхает. Это еще хорошо, что сани без дров были — всё в лесу бросили, домой торопились, а не то бы точно лошадь до дому не довезла. А у Богдана нога совсем не двигается — даже мизинцем пошевелить не может. Темно вокруг давно, мороз ещё пуще прежнего крепнет. К середине ночи только и добрались до дому.

А Карачун, видно, их всю дорогу сопровождал — стужу нагнал, что и не припомнят такого. Замёрзли оба так, что и словом не описать. Как в избу зашли — сразу на печь. А утром смотрят: у Богдана вся лодыжка чёрная. Бабка моя Еля - знахарка сказала, что Карачуну нога Богданова приглянулась. Делать нечего — надо отдавать, иначе весь почернеет и помрёт мой братик.

— Как это отдавать? — удивился Ивашка. — Неужто Богдан совсем без ноги остался?

— Ну не совсем, конечно. Оттяпали ему ногу по щиколотку и Карачуну отдали — так и выжил Богдан. Потом отец ему деревянную ногу смастерил. Хромой, конечно, братик стал, но жив ведь — спасибо бабке Еле.

— А зачем Карачуну нога Богданова понадобилась? — не унимался Ивашка.

— А кто его знает… Брат мой сильный был — всех своих ровесников сильнее. Может, силу хотел его себе забрать?

— А зачем ему сила Богдана? Вон он какой сам сильный — ногу на живом человеке отморозил.

— Ладно, хватит разговоров, — мать резко встала и направилась к кроватке Семена, братика Ивашкиного. — Иди лучше отцу помоги.

Ивашка понуро отправился обратно к отцу, размышляя, что с Карачуном этим теперь совсем встречи не хочет. Отец к этому времени уже закончил с ложками и убирал стружку со стола.

— А мою ногу Карачун не заберёт? — вдруг поинтересовался парень у отца.

Спиридон аж поперхнулся и грозно посмотрел в сторону кухни.

— Не заберёт, не бойся, Ивашка. У тебя волшебный оберег имеется.

— А какой?

— Валенцы, Ваня. В них никакой Карачун ноги отморозить не сможет. На вот, лучше, снеси стружку в печь, — сказал Спиридон, протягивая сыну корзину со свежей пахучей древесной стружкой.