Поцелуй на Морозе

поддерживая друг друга, и их следы тут же заметало.



С той ночи прошла неделя. Морозы не ослабевали, серая башня Стужи всё так же зияла на окраине леса пустыми глазницами окон. Но что-то изменилось.

Дым из труб теперь вился гуще. В очереди за хлебом иногда передавали чужую кружку, чтобы согреть руки. Люди ещё говорили шёпотом, но уже смотрели друг другу в глаза. И в этих взглядах, осторожных и изучающих, проскальзывало нечто забытое.

А однажды утром, когда ледяной туман висел над крышами, кто-то рискнул. Старый дровосек Михаил, чиня полозья у саней, начал тихо, в такт ударам молотка, насвистывать. Всего несколько нот. Старый мотив, который пели при заготовке леса. Он огляделся. Никто не подошёл. Никто не указал на него пальцем.

Через день, у колодца, женщина, набирая воду, под тот же ритм тихо пропела строчку. Всего одну. Про белую берёзу за околицей. И снова — ничего не произошло.

На третий день случилось. Дети, возвращаясь из промерзшей школы, топали ногами, отогревая их. Один мальчишка, самый маленький, начал выбивать дробь: «Топ-топ-топоты...». И другой, чуть постарше, не выдержав, подхватил слова. Сперва шёпотом. Потом громче. И вот уже пятеро ребятишек, держась за руки, шагали по улице и орали во всю глотку бессмысленную, весёлую считалку про сороку-ворону. Их голоса, звонкие и рваные, разбивали тишину, как лёд на реке.

Их не забрали.

А вечером, когда стемнело и в окнах зажглись огоньки (теперь их не зашторивали так плотно), с дальнего конца деревни поплыл звук балалайки. Всего три аккорда. И голос. Низкий, хрипловатый, пробивающийся сквозь годы молчания:

«Ой, ты зима, ты зимушка...»

Наступила пауза. Казалось, деревня замерла, прислушиваясь к собственному сердцебиению.

И с другого двора, робко, словно ступая по тонкому льду, другой голос подхватил:

«Ты снегами нас занесла...»

Потом ещё один. И ещё. Слова путались, мелодия кособочилась, но её уже нельзя было остановить. Она поднималась из дымоходов вместе с дымом, выплёскивалась на улицы. Люди выходили на пороги, стояли в тёмных проёмах, слушали. А потом и сами начинали тихо мурлыкать себе под нос, вспоминая.

Это была песня воспоминаний. О том, что они ещё могут. О том, кто они есть.

Анна и Лука стояли у окна её дома, слушая этот робкий, набирающий силу хор. Стекло было покрыто густым морозным узором. Лука подышал на стёклышко, растопил маленький кружок. В проталинке отразился огонёк их свечи и тёмное небо.

Он обнял Анну за плечи. Она молча прижалась лбом к его груди, слушая, как за стенами их маленькой крепости оживает мир.

За окном кружил снег, белый и бесконечный. Но теперь в его холодной пляске слышалась музыка. И сердце, научившееся биться в такт, уже не замёрзнет.