Глава 2
Палящие лучи бесцеремонно проникали в спальню через распахнутое настежь окно. В августе солнце вставало задолго до семи утра, а круглый циферблат старых часов на тумбочке, служивших заодно и будильником, показывал без пяти одиннадцать. Выходит, солнечный свет уже не один час блуждал по комнате, однако покоя спящей не нарушал.
После ухода Мигеля Мануэлу накрыло настоящим шквалом эмоций. В контрастной палитре чувств перемешались неудержимая ярость с жаждой мести и тихая грусть со щемящей тоской. Окутанная лавиной переживаний, она плакала. Долго. Протяжно. Лежала неподвижно, лишь иногда конвульсивно вздрагивая от рыданий. Выплакав часть душевной боли и немного успокоившись, сосредоточилась на воспоминаниях. Вот только мысли о детстве и юности навеяли ещё большее уныние.
Мануэла родилась здесь же – в Гуаруже – прямо на дому, так как верующая мать наотрез отказалась ложиться в госпиталь. Отец покинул дом, когда девочке не исполнилось и года. Во всяком случае, так рассказывала мама, ведь сама Мануэла попросту не помнила отца. Вёл разгульный образ жизни, употреблял наркотики и скончался спустя пару лет после ухода из семьи. То ли от передозировки, то ли от пули. Мама сама толком не знала. Воспитанием занялись мать с бабушкой. Строгие и верующие родители с самого детства ограничивали свободу действий. Любое непослушание каралось поркой. Им казалось, что таким образом вырастят достойную девушку и завидную невесту. В реальности же Мануэла умышленно шла вразрез навязанным ценностям: гуляла с мальчиками и впервые поцеловалась в девять лет, ругалась матом, не делала домашних заданий в школе. Родители принудительно отправляли её на проповеди в церковь, но Мануэла считала подобные лекции скучными. Впрочем, с аббатисой католического женского монастыря Гуаружи – тётушкой Бертой – быстро нашла общий язык. Берта с пониманием отнеслась к подростковым выходкам и каждый раз повторяла, что веру нельзя навязать через силу. Именно тётушка Берта повлияла на родителей, сказав однажды, что их ребёнок вовсе не непоседливая егоза, а смышлёная и подающая надежды девочка. Мама с бабушкой смягчились и даже убрали телесные наказания из воспитания. Позже ещё раз пообщались с аббатисой и уговорили ту заниматься английским с Мануэлой. В школе преподавали неважно, а тётушка Берта четырнадцать лет прожила в США и свободно владела языком. Настоятельница согласилась, но вместо платы взяла лишь слово, что отныне не будут поднимать руку на дочь и предоставят ей больше личного пространства. Берта подчёркивала значимость самовыражения для подростка.
Вскоре Мануэла стала крепкой «хорошисткой», но уроки по-прежнему делала через раз. Зато научилась «строить глазки» одноклассникам, которые охотно помогали, давая списывать. Именно так и поняла, что такое манипуляции и как правильно использовать внешность. В пятнадцать лишилась девственности, познакомившись с парнем из параллельного класса. Он был старше на год и являл собой образец «плохого мальчика»: решительный, дерзкий и безгранично уверенный в себе – это раз за разом заставляло буквально терять голову. Они уединились в кустах пляжа в одну из ночей. Будучи безмерно возбуждённой, дошла до пика от проникновения, хотя подобное редко случается в первый раз. После начались первые «школьные» отношения: молодые гуляли, иногда снимали номера в дешёвых хостелах, а когда свободных не находилось – не брезговали пользоваться кустами пляжа. Через год парень подал документы в университет и уехал в Рио-де-Жанейро. На этом история и завершилась.
По окончании школы поступила в местный колледж на поварское дело. Обучение скорее напоминало годичные курсы для освоения профессии, нежели полноценную программу. Получив «корочку», устроилась стряпухой в ресторан «Собримеза» к Мигелю Алмейде. Официально должность называлась «универсальный повар», но слово «стряпуха» здесь подходило куда лучше. В жаркой кухне кафешки температура не опускалась ниже пятидесяти градусов, но босс, видимо, прогуливал уроки по заботе о здоровье подопечных и не читал статьи кодекса по охране труда. В нечеловеческих условиях приходилось готовить разнообразные блюда, которые просто обязаны были понравиться посетителям. За каждый негативный отзыв клиента Мигель устраивал «прожарку» на утренней планёрке: крыл матом с ног до головы, а иногда даже плевал в лицо. Поварихи боялись разъярённого шефа больше, чем двоечник вызова к доске.
Мануэла работала в «Собримезе» третий месяц. Имея высокую самооценку, не принимала гнев руководителя близко к сердцу и считала его простым закомплексованным болваном. Между тем, на порядок больше беспокоил вопрос дохода. Недельное жалованье составляло всего сто крузейро, но и из этой суммы Мигель умудрялся высчитывать за опоздания, нарушения дисциплины (например, снятый на пять секунд поварской колпак), жалобы клиентов и даже короткий фартук. Последнее как раз и произошло с Мануэлой: поскольку посетители не видели поваров на кухне, а строгого дресс-кода не существовало, она приходила на работу в мини-майке и шортах, а поверх надевала фартук. Однажды достался короткий, и босс это заметил. Накричав за то, что «светит сочной жопой», вычел двадцать крузейро. Замечание восприняла как комплимент, но вот денег на самом деле лишилась.
Зарплаты едва хватало на еду и нужды первой необходимости, а о благах в виде развлечений и красивой одежды речи не шло вовсе. С момента трудоустройства в жизни будто началась чёрная полоса. Будние дни казались скучными, одноликими, повторимыми – одним словом такими, которые заставляли ждать выходных. Однако выходные протекали скучнее проповедей в католическом монастыре: валялась на диване, перебирая зачитанные до дыр старые журналы, ведь денег на новые не было. Мама и бабушка «капали» на мозги тем, что в девятнадцать пора бы выходить замуж и рожать детей, а Мануэла сдержанно просила их отстать. Когда обитать дома становилось невыносимо, выходила на улицу, тешась надеждой встретиться с тем, кто спасёт, в буквальном смысле «вырвет» из пучины серых дней. Вот только в Гуаруже проживало всего несколько тысяч человек, и городок негласно окрестили «большой деревней», в которой об упавшем с ветки яблоке соседи узнают прежде, чем оно коснётся земли. Иногда с Мануэлой знакомились, но мужчины, прямо показывавшие сексуальную заинтересованность, ещё и внешне выглядевшие не лучше обезьяны в зоопарке, ничуть не интересовали.
Мысленный прогон документального фильма о собственной биографии вызвал лишь чувство брезгливости к себе самой. Закончив витать в кучерявых облаках воспоминаний, поднялась с кровати и нашла в шкафу аптечку. К счастью, в ней оказался флакон обеззараживающего хлоргексидина: бесспиртового раствора, который не вызывал раздражения нежной кожи. Отправившись в душ, вылила всё до последней капли. Затем помылась и, вернувшись в спальню и отменив будильник, завалилась на кровать. Несмотря на ужасающий ночной случай, уснула. Наглухо вырубилась. Неудивительно, ведь организм истощился от изнурительных нагрузок: график пять через два с двенадцатичасовыми сменами непомерно вымотал юную леди.
И вот сейчас, когда часы показывали без малого одиннадцать утра, проснулась. Лежала голая, а твидовый плед валялся рядом с кроватью ровно на том месте, куда его бросил Мигель. Утро мало чем отличалось от обычного выходного: в нерабочие дни нередко вставала поздно, а спать без одежды казалось удобнее. Вот только мысли о случившемся вернулись сразу после пробуждения. Так хотелось, чтобы это было всего лишь сном! Но нет. Запах пота и вонючих резиновых перчаток до сих пор оставался в комнате. Как и воспоминания, всплывавшие в сознании мрачными застывшими картинками. Подобно фотографиям, на которых запечатлели последствия извержения вулкана, цунами, землетрясения и прочих разрушительных катаклизмов.
Но больше всего покоя не давало некое ощущение. Пожалуй, понять его смогут лишь те, кто лицом к лицу сталкивался с сексуальным насилием: чувство унижения, позора, оскорбления… Тебя обесчестили против воли, нагнули и вы***ли, как последнюю ш***у! А ты ведь не такая!
Вновь захотелось плакать. Но, увы, слёз в организме попросту не осталось. Глубоко вдохнув, сползла с кровати и подошла к зеркалу. На двери спальни висело мутное и местами потрескавшееся полотно. Как бы там ни было, оно давало возможность видеть отражение и даже помогало наносить макияж. Хотя в последние месяцы Мануэла красилась реже, чем северокорейский лидер Ким Ир Сен задумывался о проведении выборов.
Посмотрела в зеркало так, будто желала увидеть нечто сверхъестественное. Тем не менее, по ту сторону глядело красивое загорелое лицо с выразительными карими глазами, обрамлёнными густыми ресницами. Плавно изогнутые брови, прямой аккуратный нос и чуть пухлые нежно-розовые губы – да, выглядела она весьма привлекательно. Даже с утра, без макияжа. Ровные белые зубы дарили лицу ослепительную улыбку, но улыбаться прямо сейчас не хотелось. Шагнув назад, поправила пышные тёмные волосы, волнами спадавшие на изящные плечи, и повертелась, оценивая фигуру. Генетика, детство на свежем воздухе и горячая бразильская кровь – что-то из этого, но скорее всё вместе взятое, сделали формы модельными: большая симметричная грудь с ровными розовыми сосками, плоский живот, округлые и подкаченные, как футбольные мячи, ягодицы и соблазнительные бёдра. Внешность давала все шансы на выигрыш конкурса «Мисс-Бразилия 1981», но Мануэла толком не знала о существовании подобных соревнований.
«Урод! Недоношенный выродок! Моё тело не для тебя, гнусный дрочер! – пронеслось в голове, когда вновь вспомнила Мигеля. – Ты ответишь за преступление, кретин!».
[justify]В гостиной зазвонил телефон. Вздрогнув, инстинктивно