Глава 3
Вероятно, очередь из компетентных и желавших помочь в лечении недуга врачей не выстроится за большинством из почти ста двадцати миллионов граждан Бразилии. Неудивительно, ведь руководящее страной военное правительство, как и любую авторитарную диктатуру, в первую очередь интересовал вопрос удержания власти. Развитие же социальных программ на повестке дня не стояло. Сфера здравоохранения пребывала в плачевном состоянии вот уже более семнадцати лет, и к 1981 году даже первоклассник знал, что в случае болезни никто из людей в халатах и не посмотрит в его сторону. Если, конечно, ты не являлся бывшим профессором государственного университета Сан-Паулу. Как раз такой и была Карла Вивейрос. Родившаяся в Минас-Жерайс – соседнем от Сан-Паулу штате – перебралась из Белу-Оризонти в Гуаружу задолго до совершеннолетия, а после окончания школы с первой попытки поступила на обучение в Сан-Паулу. Университет столицы штата остался в жизни и после получения диплома. Кафедра литературы и искусства превратилась в рабочее место, а сама Карла – в преподавателя. Сначала в младшего, затем в основного. Научные работы, исследования – доцент. Диссертация – профессор! Да, на словах всё выглядит просто, но в реальности сеньора Вивейрос кропотливо трудилась, становясь лучше год от года. Неизменной оставалась лишь страсть к литературе. От художественной интерес потихоньку перетёк в религиозную, а полностью сосредоточиться на католических писаниях смогла только на пенсии. Кстати, жалованье на заслуженном отдыхе превышало зарплату многих рабочих фабрик и заводов.
Последние пять лет – аккурат после шестидесятилетнего юбилея – сеньора проходила ежегодную диспансеризацию в лучшем госпитале Сан-Паулу. Как ни крути, но сердце на седьмом десятке работало похуже двадцатилетнего, а августовское потепление ещё больше нагружало «мотор организма». Дочь Аманда сопровождала мать. Они размещались в отдельной палате на двоих, а доктора колдовали над бывшим профессором, словно на лечение пришла королева мира. Скорее всего, ни врачам, ни Аманде не нравилось подобное, но Карла не спрашивала. Властный характер позволял одним лишь взглядом отбить все возражения собеседников – этому научил многолетний опыт работы со студентами. К сожалению или к счастью, но не все из них вели себя послушно, и приходилось принимать меры. Зачастую жёсткие.
Если финансы в крылатой фразе «поют романсы», то здоровье Карлы в этом году танцевало энергичную самбу. Или даже отбивалось приёмами из капоэйры. Проблем с сердцем не нашли, а единственной рекомендацией врача на тёплый период стало лишь пожелание меньше нервничать. Наставление обернула в свою пользу: с первых секунд возвращения домой назвала Мануэлу непослушной внучкой, которая то и дело заставляла бабушку волноваться.
Связанные с приготовлением семейного ужина хлопоты вынудили Мануэлу отложить разговор о ночном кошмаре. Хотя даже если бы и хотела, то вряд ли смогла б заговорить: о головной боли ребёнка взрослые позабыли, приказав накрывать на стол. Различные фразы, смысл которых сводился к простому: «Ты же поварёнок! На работу не пошла, вот хотя бы дома будь полезной!» звучали чаще, чем в Вашингтоне восхваляли демократические ценности. Родители любили внушать чувство вины ещё с ранних лет, ведь это давало возможность частично купировать имевшуюся непокорность. О последствиях ни мать, ни бабушка, судя по всему, не задумывались.
К восьми вечера на старом деревянном столе стояло множество блюд. Шедший от кастрюли свежеприготовленного кокосового супа пар разносил соблазнительный запах по всей кухне, рядом поставили бадью с овощным салатом, а в центре расположили большую тарелку с жакаре – жареным аллигатором в чесночном соусе. Карла и Аманда придерживались веганства, но обе считали крокодилов «адскими созданиями», жалость к которым неприемлема. На плите доваривались конфеты бригадейро – объёмные сладкие батончики из какао и тёмного тростникового сахара. Жакаре и бригадейро Мануэла готовила сама. Радовало, что ругать не будут, даже если мясо аллигатора или десерт выйдут неудачными: она дома, а не на кухне «Собримезы» и деспотичного босса рядом нет. Необходимость одеться не сильно расстроила, поскольку голой только спала и купалась. Короткие джинсовые шорты и топ, по форме и подобию неотличимый от бюстгальтера, почти не ощущались на теле.
Карла с Амандой успели позавтракать в госпитале, но проголодались в дороге. Мануэла же вовсе не ела ничего с самого утра. Глядя на аппетитные блюда, все члены семьи понимали: ужин обещает стать незабываемым.
***
Мелодичные «та-на-на» заполонили пространство спальни. Сверчки знали своё дело. Сквозь открытое окно в комнату лился свет звёзд, а рождавшийся полумесяц как бы подталкивал к мысли, что совсем скоро составит достойную конкуренцию россыпи ярких точек.
Мануэла взглянула на часы. Без пятнадцати десять. Бабушка уже легла, а до вечерней передачи, которую обычно смотрела мама, оставалась ещё четверть часа. Самое время. Ужин поднял настроение родителям и, как бы ни хотелось его портить, предстояло поговорить. По приезде домочадцев сразу решила, что воспользуется волшебным окошком после отхода бабушки ко сну и подготовкой матери к просмотру телевизора. Бабушка тоже узнает. Обязательно. От главы семейства вряд ли улизнёт хоть крупица информации, но сначала хотела поделиться с мамой.
Потянувшись, встала с кровати, доковыляла до зеркала и поправила волосы. «Ха! Будто готовлюсь к свиданию!» – фыркнув, покинула спальню.
Мать сидела за обеденным столом на облезлом деревянном стуле. Густые короткие волосы, словно солома на огородном пугале, растекались в разные стороны, а хлопковое зелёное платье обнажало широкие плечи. Лицо не виднелось, но легко было догадаться, что на нём застыла знакомая смесь гордости и задумчивости: широкий лоб и глубоко посаженные глаза никак не сочетались с заострённым носом и тонкой линией губ. Телевизор не горел. На столе валялся пульт, а мама ковыряла во рту зубочисткой. Что ж, ужин удался на славу! Глянув на загорелую спину, Мануэла почувствовала волнение. Сердце застучало чаще, а накрывавшее неприятной холодной волной ощущение напомнило давние школьные разговоры, в которых приходилось отчитываться за замечание в дневнике. Собрав волю в кулак, сошла до последней ступеньки, приблизилась и осторожно коснулась плеча.
– Боже! – вздрогнула мама, выронив зубочистку и мигом обернувшись. – Подкралась, как дикий зверь, деточка!
– Извини, мам…
– Только не разбуди бабушку!.. – она смотрела на стоявшую в полушаге дочь снизу вверх, а по потной коже лба вздымались толстые морщины, – тогда вряд ли отделаемся простыми извинениями. Госпиталь утомил беднягу. Хотя сама ведь слышала за ужином… Одним словом, давай вести себя тише.
Мануэла обошла стол и медленно опустилась на стул. Тот слегка скрипнул. Несколько секунд не могла заставить себя поднять глаза, но всё же справилась. Сердце опять заколотилось. Встретившись взглядом, проговорила:
– Здесь… Здесь кое-кто гостил этой ночью…
Густые брови поползли вверх. Это в очередной раз побудило зашевелиться складки на лбу.
– Ты о чём? – тёмно-серые глаза буравили дочь.
– Всё серьёзно. Тебе следует знать…
– Скажи, что это вор! – перебила мать, параллельно запуская пальцы обеих рук в волосы. Короткая стрижка в расчёске не нуждалась.
– Пожалуйста, не перебивай, мамочка. Я…
– Любовник?! – даже не думая внимать просьбам, вторично прервала. – Ты же обещала не водить сюда никого, помнишь?
Мануэла откинулась на спинку стула, посмотрев на потолок. Мебель заскрипела громче, но внимания уже никто не обращал. Напряжение на кухне нарастало.
– Нет, он не любовник… – опять взглянула в глаза. – Он – насильник!
Воцарилась тишина, позволявшая услышать тяжёлое дыхание обеих. Мама поправила плечевую лямку платья, потом снова коснулась волос.
– Дочурочка, не говори того, о чём можешь пожалеть. Это тяжкое обвинение.
– Тем не менее, я не вру! Мне нужна помощь! Сегодня ночью в спальню проник посторонний, который… который… – Мануэла стиснула зубы, будучи не в силах продолжать. На глазах появились слёзы.
[justify]Мать отвернулась, изучая выключенный телевизор. Старая серая коробка скорее походила на музейный экспонат, но каким-то чудом работала. Прихватив пульт, неспешно поднялась со стула, дошла до телевизора и положила пульт сверху. Мануэла следила за каждым движением. Лица не видела, но была готова прочитать на нём