Неизвестная география

Дождь стучал в окно монотонно, будто отсчитывая секунды, которые мы уже никогда не вернем. Я смотрел на отца, сидевшего в кресле у телефона. Его рука всё еще сжимала трубку, хотя разговор закончился полчаса назад.

"Ушел Славка", — сказал он тогда. "Теперь некому вспомнить, как мы..." Фраза оборвалась, повисла в воздухе и растворилась в тиканье часов.

Я впервые за долгие годы действительно всмотрелся в него. Не в отца — в человека. В морщины у глаз, которые складывались не только от смеха, но и от какой-то другой, неизвестной мне жизни. В шрам на указательном пальце — откуда он? В задумчивый взгляд, устремленный в дождь за окном. Кем он был, этот человек, до того как стал моим фоном, моей "данностью"?

За ужином мать, как всегда, суетилась с салатом. "Ешь, пока не остыло". Я копался вилкой в тарелке, чувствуя странную тяжесть на сердце.

— Пап, — начал я неловко, — а кем ты хотел стать в пятнадцать лет?

Мать замерла с салатницей в руках. Отец поднял на меня глаза. Я ожидал шутки, отмашки, чего-то вроде "космонавтом или бомжом". Но он отложил вилку. Долгая-долгая пауза растянулась, наполняясь гулом холодильника и стуком дождя.

— Геологом, — тихо сказал он. — Мечтал ездить в экспедиции, собирать камни, жить в палатках. У меня даже коллекция минералов была... Куда-то делась.

Он посмотрел в окно, и в его глазах отразился какой-то иной пейзаж — не наш дождливый двор, а степи, горы, простор.

— А почему не стал? — спросил я, боясь спугнуть этот хрупкий мостик.

— Поступил в строительный. Практично. Нужно было семью помогать кормить. — Он махнул рукой, как бы отмахиваясь от призрака другой жизни. — Да и встретил твою маму. И всё куда-то покатилось по-другому.

Мама вдруг фыркнула. Мы оба обернулись к ней.

— А ты, представляешь, хотела в цирк? — сказал отец с неожиданной улыбкой.

— Не в цирк! — вспыхнула она. — Я занималась акробатикой! Даже на трапеции пробовала. А потом... потом родился ты, — она посмотрела на меня, и в ее взгляде не было упрека, лишь легкая, давно перегоревшая грусть. — И руки как-то сами разучились.

На следующий вечер, роясь в шкафу за постельным бельем, я наткнулся на старую картонную папку. На обложке детской рукой было выведено: "Мои сокровища". Внутри — не мои детские рисунки, а чужие воспоминания.

Фотография. Молодая девушка, худая, как тростинка, в потертых джинсах и с гитарой через плечо. Она сидит на огромном валуне где-то в горах, закинув голову, и смеется так беззаботно, так громко, что этот смех, казалось, можно было услышать сквозь десятилетия. Я не сразу признал в ней мать.

— Где это? — спросил я, вынося фотографию на свет.

Мать взглянула, и всё её лицо преобразилось. Оно помолодело на глазах.

— Ой, боже мой! Это же наш поход по Краснодарскому краю! Студенческий турклуб. Это я, а это Ленка, а это Сашка... — Она тыкала пальцем в выцветшие лица. — Мы три дня шли под дождем, все вещи промокли, спали вповалку в какой-то будке лесника. И пели песни Высоцкого у костра. Сашка на гитаре играл, а я... я пыталась.

Вечер пролетел незаметно. Из небытия возникали образы: влюбленный преподаватель, побег с лекции на первый сеанс "Терминатора", поездка автостопом к морю. Я слушал, открыв рот. Эти люди были незнакомцами. Веселыми, бесшабашными, глупыми, прекрасными. Куда они делись? Под слоями повседневности, под заботами, под словом "родители".

— А что тебе снится? — спросил я её уже поздно вечером, когда отец ушел спать.

Она удивленно подняла бровь.
— Сны? Да всякая чепуха...
— Нет, серьезно.

Она задумалась, обнимая себя за плечи.
— Мне часто снится дом моего детства. Бабушкин дом в деревне. Но в нем всё не так. Комнаты больше, коридоры длиннее... И я в нем летаю. Просто отталкиваюсь от стены и лечу. Ощущение невесомости... такое настоящее. — Она улыбнулась смущенно, по-девичьи. — А еще... еще иногда снится, что я сдаю экзамен. По математике. Сижу в огромной аудитории, а у меня ничего не получается. И я просыпаюсь в холодном поту. Смешно, да? Мне столько лет, а я экзамены сдаю.

В этом "смешно" прозвучала вся глубина её тихих, невысказанных страхов — страх несоответствия, оценок, быть непризнанной. Даже во сне она не была свободна.

Ночью я прошел мимо их спальни. Дверь была приоткрыта. Они спали. Отец лежал на спине, одна рука на одеяле — та самая, со шрамом. Мать свернулась калачиком, как девчонка с той фотографии.

И я увидел. Увидел не родителей. Увидел материки.

Он — суровый, молчаливый материк, с хребтами выдержки и долинами невысказанной нежности. Где-то в его глубинах текли реки юношеских амбиций, а теперь лежали пласты полезных, "практичных" решений.

Она — цветущий, яркий материк, полный света и песен. Но его берега десятилетиями размывались прибоем будней, стирая очертания. Горы её мечтаний превращались в холмы, а бурные реки — в тихие ручейки заботы. Но где-то в самой сердцевине всё еще бился тот самый горячий, смешной, бесстрашный вулкан.

И я осознал со всей ясностью, от которой перехватило дыхание: я знал только береговую линию. Я принимал эти необъятные, сложные, прожившие огромные жизни земли за знакомый и скучный пейзаж за окном. Я думал, что они — это их функции: накормить, подсказать, позаботиться.

А они хранили в себе целые вселенные. Песни у костра. Эмоции первой любви. Горечь несостоявшегося выбора. Сладкую тяжесть мечты, которую так и не пронесли до цели. И самое страшное — когда они уйдут, эти вселенные рухнут внутрь себя, как умирающие звезды. Исчезнет не просто "папа" и "мама". Исчезнет уникальная, ни на что не похожая география двух человеческих судеб. Останутся лишь скупые факты: родился, женился, работал, умер.

Я стоял в темноте коридора, слушая их ровное дыхание. И дал себе тихую, важную клятву. Клятву картографа.

Завтра я сяду с ними за стол не как сын, пришедший поесть. А как исследователь. С компасом вопросов и чистым листом внимания.
— Мам, а какая у тебя была самая смешная неудача?
— Пап, а о чем ты больше всего сожалеешь?
— А что вы чувствовали, когда впервые увидели море? Друг друга? Меня?

Я буду задавать глупые, детальные, неудобные вопросы. Буду слушать. Буду записывать в память каждый холм, каждую речку их внутреннего ландшафта. Пока еще есть у кого спросить. Пока материки еще на виду.

Потому что они — не данность. Они — величайшее открытие, которое мы откладываем на потом. А потом однажды наступает тишина, в которой уже некому рассказать, как они, двадцатилетние, смеялись под дождем в горах, и о том, как пахли сосны в ту ночь, когда они поняли, что влюблены.

Спросите. Пока не стало тихо.