Туман плетёт седые нити, окутывая мир призрачной вуалью, звёзды гаснут — нет пути, лишь неясные очертания теряются во мгле. Ветер шепчет, пытаясь унести в сумрак забытые сны, и его голос то нарастает, то замирает, будто сомневаясь в собственной силе. Тени тянутся у ног, сплетаясь в причудливые узоры, а холод дышит у виска, напоминая о близости чего‑то древнего и неизведанного. Где‑то вдали, за пеленой тумана, мерцает дальний огонёк — он то вспыхивает робко, то меркнет, будто сама тоска пытается его погасить. Небо — свинцовый покров, тяжёлый и давящий, облака — как броня, непробиваемая, глухая. Час меж ночью и днём суров, полон неопределённости: не видна ни заря, ни намёк на весну, ни проблеск надежды — только стылая тишина и ожидание. Но в безмолвии, в тиши, нарушаемой лишь редкими вздохами ветра, чуть заметно, едва дыша, что‑то светлое, далёкое, почти неуловимое пробивается сквозь серую пелену. Оно дрожит, колеблется, словно робкий росток, пробивающийся сквозь камень, — слабый, но упрямый знак того, что тьма не вечна, а за горизонтом всё ещё таится рассвет.
