барабану были не только литераторы, но и их знаменитая богадельня.
А Наденька прониклась ко мне доверием и как-то похвасталась, что началась вся её опупея с банального насилия, когда ей стукнуло четырнадцать лет. Они с мамой были на юге, поздно вечером девочка пошла прогуляться, мама увидела под пальмой обнажённую мужскую спину, с торчащей из-под неё Наденькой, и стала кидать в эту спину камешки. С тех самых пор начались Наденькины самостоятельные заработки, и уже накоплено ею на кооперативную квартиру, машину и колечко с бриллиантом, можно только позавидовать. Потому мама и прячет продукты под замком, что нечего у нищей матери подъедаться.
У секретарши случился роман с Сашей Михайловым, отчаянным игральцем на бегах. Он что-то выигрывал и тогда вёл всю бригаду в ресторан, но чаще проигрывал и оставался без зарплаты. С Наденькой его сблизила фарцовка джинсами, и однажды я увидела, как оба они садятся в Гришкины жигули.
Наутро Наденька похвасталась, как, напоив моего бывшего мужа дешёвым вином, они с Сашей уединились в маленькой комнате и занялись любовью, где их застукала Елена Георгиевна, вернувшись от маникюрши. Гриша в это время сидел в том самом кресле, в котором провёл свою первую брачную ночь, а Евся куковала на даче под присмотром сиделки.
Осенью нашу семью переселили из собственного дома в квартиру в новостройке. Бабушка хотела было занять избушку умершей сестры Ксении, но младшая сестрица Ольга подсуетилась и продала дом на дрова. Отношения между ними были окончательно испорчены. Однако Анна Феоктистовна продолжала мотаться к тётке. Она уже не была столь агрессивна с родителями, но и на их сторону встать не захотела.
Ольга к тому времени купила однокомнатную квартиру, продав Иванову половину дома. Она накопила литровую банку золотых николаевских пятёрок, закопала её в огороде, но банка пропала, и Ольга обвинила в этом меня. Правда, её падчерица вскоре выстроила двухэтажные каменные хоромы, вот только совместить эти два события Ольге не хватило ума и сообразительности.
А у нас в квартире газ и даже белый унитаз, - давняя мечта моей маменьки.
Я приехала в субботу, но дом уже был ограблен подчистую. Яблони стояли поломанные, с сарая был сбит замок и украдены не только банки с соленьями, но и бочка с капустой, с печки выкорчеваны изразцы, выломаны доски пола, лишь на лагах осталась лежать дохлая мышь.
Это я была маленькой дохлой мышью, вернее, вся моя предыдущая жизнь уместилась в этой маленькой дохлой мыши. Я села на порог между комнатой и чуланом, и заплакала. Мне и впрямь надо было выплакаться как следует.
На неделе я увиделась с Виктором Ольшанским, его звонок стал для меня полной неожиданностью. Мы гуляли по парку на Соколе, и Гришкин друг, хлопая рыжими ресницами, обиженно рассказывал мне о том, как Елена Георгиевна развела его с Людочкой, видимо, чтобы сыну не было скучно. Витя с Людой приехали праздновать развод продолжателя рода Рубиных, который торжественно произнёс тост:
- Выпьем за то, что у Свешниковой никогда не будет детей!
Людочка замахала на него руками, пить не стала и попала в опалу к Елене Георгиевне. Таким образом, осталось только написать очередную анонимку, после которой Людочка уехала в свой Вильнюс и забыла о Москве.
Я посочувствовала Виктору, но чем я могла ему помочь? Это был единственный Гришкин друг, и даже его ему сохранить не удалось.
- Мне казалось, что ревность Елены – не просто гипертрофированное чувство, не просто сумасшествие, но нечто большее, граничащее с инцестом, - я с трудом подбирала нужные слова.
- Вполне возможно!
Виктор предложил мне встречаться, но я отказалась.
Теперь всё своё свободное время я посвящала доставанию обоев, люстр, кранов и прочей бытовой дребедени. Я научилась работать дрелью и перфоратором, в КБ удивлялись, как мне не боязно самой браться за подобные дела. Однако эта занятость спасала меня от ненужных мыслей.
- Ты, Софа, летающая тарелка, - говорит мне Лариса.
- Неа, я – тунгусский метеорит, - отвечаю я ей и мотаюсь туда-сюда.
Когда всё было прикручено, прибито и повешено, я согласилась поехать на полгода в командировку. Отдала Ларисе ключ от комнаты и села на поезд Москва-Киев вместе с тремя дядьками и одной тёткой из разных заводских отделов.
Позади остались сплетни, тайны мадридского двора, грохот и смог чуть было не сожравшего меня города, дохлая мышь и снесённый дом моего детства, где, даже ослепнув, я смола бы найти каждый предмет. Ничего этого теперь не было.
Эпилог
Киев - великолепный, дивный город. Я влюбилась в него с первого взгляда, несмотря на свою нелюбовь к городам. Это место, где дышится легко, а люди приветливы, где я снова чувствую себя самой собой. Я брожу по извилистым киевским улицам, захожу в храмы, посещаю Лавру, любуюсь на изделия художественных промыслов в салонах, - здесь нет московской спёртости и тяжеловесности, а река раздольно катит время по своему широкому руслу. Улыбка не сходит с моего лица.
Я получаю письма из дома, их пишет дедушка. Почерк у него неровный, ошибки смешные. У Анны Феоктистовны новый роман. Бабушка болеет, но скрипит помаленьку.
В Киеве никто никуда не бежит, толкая друг друга, и я учусь жить, не торопясь. Мужчины, приехавшие вместе со мной, проявляют ко мне нездоровый интерес и, не находя сочувствия, делают мелкие пакости. После того, как они перекрыли мне холодную воду, пока я мылась в душе, я ушла из гостиницы к девчонкам, командированным из Ташкента. Они втроём снимают квартиру недалеко от завода. Мы по очереди готовим узбекские, еврейские, украинские и русские яства, вместе шастаем по городу и мечтаем о будущем.
Полгода пролетело незаметно. В Москве идёт подготовка к Олимпиаде, вырублена липовая аллея на Ленинградке, я расстраиваюсь. Как хороша была эта аллея осенью, я часто ходила пешком от Аэропорта до Динамо, поглощенная собственными мыслями. С деревьями хорошо разговаривать, они самые лучшие собеседники, исцеляющие любые печали.
Лариса по мне соскучилась, она радуется моему возвращению, и мы устраиваем пир горой. На работе уже нет ни Наденьки, ни Гриши, всё как-то само собой разрулилось, я ничего ни у кого не спрашиваю. Исчезли, испарились, и слава Богу.
Правда, через много лет, когда грянула перестройка, кто-то из старых знакомых рассказал мне, что Наденька вышла-таки замуж... за Гришу, вернее, её папенька прищучил Рубиных. Дочурка оказалась беременна, случился гранд скандаль, рядом был честный человек, влюблённый беззаветно. Наденька родила сына. Елена Георгиевна поначалу сделала счастливое лицо, а немного погодя подсуетилась насчёт анализа ДНК. Он влетел ей в копеечку, зато удалось сберечь драгоценную фамилию, и ребёночек получил отчество Григорьевич, а фамилию - Осмоловский.
Развод последовал незамедлительно. Наденьку пристроили в министерство Культуры, Гриша пропал с радаров.
Незадолго до Олимпиады к нам пожаловал Георгий. Как он разыскал нас по новому адресу, осталось загадкой. Мне было ни холодно, ни жарко. У Георгия случился разрыв с женой-балериной и новорожденным сыном, он готов был увезти меня в свой Могилёв. Мама шептала мне всё это вечером, уложив лётчика-перехватчика в маленькой комнате.
- Мама, ты знаешь, что такое балерине родить? Конец карьеры. Я что тут вам, запасной аэродром что ли? Идите вы, никогда и ни за что! На чужом несчастье своё счастье строить не собираюсь.
- Тебе же хуже. Могла бы не работать и жить припеваючи.
- Я и так постоянно припеваю.
Утром я уехала в Москву, Георгий проводил меня до станции. Падал медленный пушистый снег, и я услышала:
- Ты сама не знаешь, чего хочешь!
Я-то как раз знала. Я хотела своего дома и своего счастья, не украденного ни у кого, и обязательно любви, которой хватит на всю оставшуюся жизнь.
