Железный ковёр-самолёт.

Конец июня в городе Красноводске выдался жарким и пыльным. Три друга – Сапар, Валера и Аташка – сидели на крыльце своего дома, главной штаб-квартиры их летней вольницы, и с тоской смотрели на небольшую гору, отделяющую их дом от магазина. Иногда они ходили через неё чтобы срезать дорогу. Но сейчас летом, это гора была бесполезна, как велосипед без колёс.

— Скука, — философски изрёк Валера, швыряя камушек в ржавую бочку. — Прямо скука смертная.

Аташка, мальчик с взъерошенными чёрными волосами и смуглой как уголь кожей, вдруг оживился:
—В прошлом году на «Волге» ехали, помнишь? Дверцу от багажника откинули и с Горы (так они с почтением её называли) вниз летели. Дух захватывало!
— Да, только той дверцы уже нет, — хмуро заметил Сапар, главный выдумщик компании. — Её давно в металлолом сдали. А вот идея…
И тут его взгляд упал на соседский двор, где старый холодильник «Зил» цвета слоновой кости ждал своей участи у забора. Дверца от него была уже отвинчена и прислонена к стене сарая, массивная, с толстой железной основой и облезлой эмалью.
Озарение осветило лицо Сапара.
— Друзья! — торжественно произнёс он. — Мы дадим этой двери новую жизнь. Операция «Ледяной спуск» начинается!

Операция «Ледяной спуск» была проведена стремительно и в условиях строжайшей секретности. Пока сосед копался в огороде, трое друзей, тише мышей, выволокли дверцу и потащили её через двор. Железная ручка мешала, и они, недолго думая, выломали её и отбросили в траву. Втащив свою добычу на самую макушку Горы, они с гордостью огляделись. Вид оттуда открывался чудесный: внизу — их родной район, а дальше — синяя-синяя гладь залива.

Дверца холодильника легла на склон металлической стороной вниз. Резиновый уплотнитель по краям создавал подобие бортов.
—Кто первый? — спросил Аташка, внезапно оробев.
— Командиры впереди бегут, — парировал Валера. — Это Сапар придумал, ему и честь.
Сапар молча уселся в центр дверцы, вцепившись в пластмассовую полку.
— Поехали! — крикнул он.
Друзья толкнули «железного коня». Первые секунды дверца не ехала, а с грохотом ползла вниз, подпрыгивая на каждом камне. Казалось, будто по склону катится бочка с гвоздями. От вибрации у Сапара стучали зубы. Но потом, набрав скорость, дверца пошла плавнее. Ветер свистел в ушах, сухая трава и пыль летели в лицо. Щебень под дном так называемых саней пел свою сухую, стремительную песню. Это не было похоже на плавный снежный спуск. Это было жёстко, громко и невероятно быстро. Ощущение было таким, будто он мчится на шкуре дикого зверя по каменной пустыне.

— У-у-у-х! — закричал Сапар во весь голос.

Дверца, описав дугу, остановилась у подножья, подняв облако серой пыли. Сапар вылез, шатаясь, но с глазами, полными восторга.
— Это… это просто космос!
Валера и Аташка, крича и толкаясь, помчались вниз за ним. Теперь очередь была Валеры. Его спуск был ещё более лихим: он решил лечь на дверцу плашмя, что добавило скорости. Дверца в конце пути перевернулась, и Валера выкатился кубарем, хохоча до слёз и отплевываясь от пыли.
Аташка, самый лёгкий, летел как пушинка, но кричал так, будто его преследовала целая орава драконов.
Так они катались по очереди, усовершенствуя технику: то вдвоём, скрючившись, то лёжа на животах. Солнце начинало клониться к закату, окрашивая Гору в золотисто-розовые тона. Руки были исцарапаны, колени в ссадинах, за пазухой и в волосах набились пыль и щебёнка, но счастье было абсолютным и всепоглощающим.

— Она же как ковёр-самолёт! — сказал запыхавшийся Аташка, когда они тащили дверцу вверх для последнего заезда. — Только железный.
— И гремит, как сто драконов, — добавил Валера.

В последний раз они съехали втроём, нелепо вцепившись друг в друга. Свалившись у подножья в кучу, они долго лежали и смотрели на розовеющее закатное небо.
— Лучший день лета, — прошептал Сапар.
— Обязательно повторим! — сказал Валера.
— Только надо что-нибудь мягкое внутрь постелить, — практично заметил Аташка.
Потрёпанную дверцу они спрятали за гаражами. Теперь это была не просто дверца от холодильника. Это был их космический корабль, ковёр-самолёт и тайна, пропитанная запахом ветра, пыли и свободы.


Вечер был тихим и душным. Сапар, отмывшись, сидел за дастарханом, но в ушах у него всё ещё звенело от ветра и грохота щебня. Отец, Курбан, внимательно и сосредоточенно читал газету. Мать хлопотала на кухне. Вдруг в дверь постучали.
На пороге стоял сосед Мурат, отец Аташки.
— Салам алейкум, Курбан. Можно на минуту? — Он строго посмотрел на Сапара, и у того похолодело внутри. — Надо поговорить про наших сорванцов. Мой, кажется, решил в циркачи податься. Или в автослесари.

Мурат достал из-за спины сломанную железную ручку от холодильника и положил на стол.
— Нашёл в кармане у Атабая. Долго выпытывал. Оказалось, они целый день с твоим и с Валеркой на двери от холодильника с Горы катались. Холодильник-то соседа Ильяса. Щебёнка-то, она как напильник. Мой, слава Аллаху, отделался царапинами. Но дверь… Она ж теперь на свалку годится. А вещь соседскую испортили. Неудобно очень.
Курбан медленно поднял глаза. Он не повысил голос. Не стал кричать. Он просто посмотрел на Сапара. И в этом взгляде было всё: и разочарование, и вопрос «как ты мог?», и суровая взрослая логика, которая всегда побеждает детское «но было же весело».

— Идём, — коротко сказал отец, откладывая газету.

Они молча вышли во двор. Отец сел на скамью у дома, указав Сапару стоять перед ним.
—Объясни.
Сапар попытался. Про скуку, про идею, про то, как здорово было лететь. Слова вылетали путаные, неубедительные. Он видел перед собой не рассерженного, а озадаченного отца. Человека, который знал цену вещам, работе и добрым отношениям с соседями.
— Понимаешь, уважение, — начал отец спокойно, — оно не только к старшим. Оно и к чужому труду, и к чужой собственности. Холодильник — не твой. Дверь — не твоя. Гора — не игровая. Ты подумал, что будет, если дверь перевернётся? Если вы въедете в кого-то? Нет. Ты думал только про «весело».
Сапар опустил голову. Веселье внезапно показалось ему мелким и нелепым в сравнении с этой взрослой, тяжёлой правдой.
—Пап, мы просто…
— «Просто» нет, — отрезал отец. — Есть дело. Есть ответственность. Трое вас. Значит, и отвечать будете втроём.
Наказание было серьёзным.
Во-первых, идти всем троим к соседу Ильясу, принести извинения лично и смотреть в глаза.
Во-вторых, всё лето, которое только началось, отработать стоимость двери. У Ильяса — помогать в огороде, копать, полоть. У Мурата — красить забор и чистить сарай. А у себя во дворе — привести в идеальный порядок мастерскую отца, которую Сапар всегда обходил стороной. Работать после обеда, когда все отдыхают.
И в-третьих, главное: до конца лета — никаких совместных игр, походов на море или даже разговоров на крыльце. «Дружба, которая портит вещи, должна на время отдохнуть», — сказал Курбан.
Для Сапара это был приговор. Весь светлый, бесконечный июль и август превратились в череду одиноких трудовых дней. Он кивал, сглотнув комок в горле, чувствуя, как предательски щиплет в глазах.
На следующее утро три понурые фигуры стояли на пороге дома соседа Ильяса. Извинялись, запинаясь, краснея. Старый сосед, видя их искреннее раскаяние, лишь покачал головой и сказал:
— Главное — живы. А работу я приму. Учитесь думать, батыры.
Работа была тяжёлой, скучной и бесконечной. Сапар в раскалённой мастерской разбирал ржавые гайки, счищал старую краску. Видел, как мимо, смеясь и что-то обсуждая, проходили Валера и Аташка, которые шли к своим объектам работ. Они перекидывались с ним краткими, виноватыми взглядами. Они были рядом, но разделяла их теперь невидимая стена отцовского наказания. Это одиночество было хуже любой взбучки.
Отец ничего больше не говорил на эту тему. Но иногда, вечером, он подзывал Сапара, показывал, как правильно держать рубанок или наводить порядок на верстаке. Молча, терпеливо. Это были странные, почти мужские уроки, без слов объясняющие, что ответственность — это не про наказание. Это про умение всё делать правильно и доводить до конца. Даже самую неприятную работу.
Прошло две недели. Однажды вечером отец, закончив ужин, отложил ложку.
—Завтра Ильяс сказал, что помидоры собирать надо. И Мурат звонил — забор покрашен. Справились быстрее, чем я думал.
Сапар молча кивнул, ожидая продолжения.
—Завтра же на море едем, — неожиданно сказал отец. — Удочки бери. На целый день.
Сапар осторожно посмотрел на него.
—Один?
—Один, — подтвердил отец Курбан. — Другие пусть со своими отцами как-нибудь. У нас с тобой своя работа была. Её мы и закрыли.
И впервые за эти две недели в груди у Сапара стало тепло и светло. Это ещё не было прощением. Но это был знак. Знак того, что самый важный урок — не про двери и горы, а про то, как, глядя в глаза отцу, можно сказать: «Я всё исправил».