Он светится через тонкую кожу, как фитиль сквозь мутное стекло керосиновой лампы. Говорит быстро – вдруг перебью, и громко, как говорят отчаянные лжецы. Взгляд изнутри, и потому глаза кажутся детскими. Именно сейчас, когда есть особая нужда, они не могут соврать. Кажется, я слышу, как колотится его сердце. Боюсь, что оно вот-вот выпрыгнет, или он его вытошнит, оно шмякнется на пол и станет трепыхаться, брызгая кровью.
- Поешь? – спрашиваю.
- Нет, не голодный.
- Но чая-то выпьешь со мной?
- Чая выпью.
Садится, вспоминает про шапку, стягивает, прячет под стол.
Вижу, как дрожат всё ещё густые, но седые ресницы. Покусывает губы. Его стыд мучителен для меня. Наливаю чай. К чаю осторожно достаю всякое - сыр, печенье. К чашке не притрагивается, боится расплескать трясущимися руками.
- Может, вина? – предлагаю мимоходом.
- Что ты, утро же! У меня встреча сегодня запланирована, - отмахивается.
- Сегодня второе января. Какая к чёрту встреча. Посиди, поговори со мной.
- Думаешь? Ну, вина, так вина…
Сидим, говорим. Смотрю мимо него и бутылки, чтоб не заметил, что я вижу, с какой скоростью он выпивает.
Режу яблоко, чищу мандарин. Подсовываю. Ест. Печенье мажу маслом, накрываю сыром, подсовываю. Ест. Вино кончилось. Порозовел. Появилась нарочитая весёлость. Выпил, наконец, чай. Тишина. Его сердце унялось.
- Покурим? - достаёт сигареты, торопливо снимает куртку, вытирает вспотевший лоб.
Приношу пепельницу. Прикуривает, глубоко затягивается, откидывается на спинку дивана.
- Показ должен был на Калинина. Я же говорил, что квартиру на Калинина продаю?
Киваю - да, мол, говорил, хотя впервые слышу о квартире на Калинина.
- Показал. Реальные покупатели между прочим. Пошли думать. А я иду, смотрю у тебя уже свет горит. Значит, не спишь...
- Молодец, что зашёл. Давай супа с фрикадельками?
- Нет, какой суп в девять утра?
"А какой показ, какое вино в девять?" - думаю.
Щиплет сыр, что-то говорит, а взгляд нет-нет да скользнёт в сторону шкафчика со спиртным. Чувствую, как борется сам с собой, только бы не спросить ещё вина или водки.
- Снега сколько в этот новый год, с ума сойти, - подхожу к окну.
- Точно! Поэтому без машины сегодня, откапываться лень, - живо реагирует он.
- Ещё чая? Или кофе? - спрашиваю.
Отказывается. Снова закуривает.
Я стою у окна, смотрю на его спину. "Такой большой мужчина, а сейчас кажется маленьким" - думаю.
Ещё несколько минут наблюдаю противостояние зависимости и чувства собственного достоинства.
- Ну, я пошёл!
Одевается. Стильный, чистый, как всегда.
- Как я выгляжу? - спрашивает.
- Отлично! - заверяю.
А самой хочется плакать, умолять поберечься, поклясться, чтоб дали знать первой, когда умрёт. Но вместо этого, я обнимаю его, целую, и открываю дверь:
- Пока! - улыбаюсь.
- Созвонимся! - отвечает.
Новый год, снег. Удивительно много снега. Мир другой, чужой, отстранённый. Неизвестный и огромный настолько, что в нём бесследно исчезают города, вселенные, время и любимые люди, являя взамен невыносимую нежность.
не читала. Но теперь-то уж прочту.
Которую надо прочитать всем.
Понятно, что ради фабулы.
Второй раз, когда уже будешь знать интригу, читать, конечно, не станешь.
Но придумать такой ход - это...
По-моему, в первый-то раз я даже не читал её, а слушал инсценировку по - тогда ещё уважаемому и любимому - "Радио России".
В студенческие годы дело было...