— На вот, возьми... — мужчина положил на облупленную рейку скамьи плитку шоколада.
— Нельзя, отнимут, — сказал мальчик и отодвинул её от себя.
Они сидели на скамейке в казённом скверике, отгороженном от всего мира забором. Щуплый мальчишка по имени Лёша и мужчина в резиновых сапогах, на которых засохла грязь.
— На обед капусту давали, — тихо сказал Лёшка. — Кислая очень. Не люблю капусту.
Мужчина вдруг положил мозолистую ладонь на голову мальчишки, но Лёшка тут же сбросил её.
— Не надо этого. Ладно?
Они долго молчали, слушая шуршание листвы.
— Ну ты как тут вообще? — наконец произнёс мужчина. — Обижают?
Мальчик ничего не ответил, а лишь достал из носка тетрадный листок, сложенный вчетверо, и разгладил сгибы на колене.
— Это я нарисовал. Ночью.
Мужчина взял листок из рук мальчика. Его дыхание стало тяжёлым и гулким, пока он устало вглядывался в детский рисунок, выполненный карандашом.
— Отдай! — резко сказал Лёшка и вырвал рисунок из жилистых рук.
Мальчик быстро свернул листок и сунул под резинку носка.
— Ну, ты это... Давай, тут веди себя хорошо...
— Не приходи сюда больше. Ладно? — сказал Лёшка и потупил взгляд.
Мужчина надвинул на глаза засаленную кепку, встал и, не проронив ни слова, направился в сторону калитки. Он шёл медленно. Было слышно, как шуршат сапоги.
— Папка! Папка! — зарыдал мальчишка.
Мужчина застыл, сжал кулаки. Секунду-другую он стоял в нерешительности.
Затем, поправив кепку, продолжил путь к стальной ржавой калитке, так и не обернувшись.
