Из утреннего неверного сна Петрова вырвала тишина. Он привык просыпаться под пронзительное верещание соседского будильника, которого отчего-то нынче не последовало. За окном ещё было темно. Он включил свет и глянул на ходики. Ну точно! Пять утра. Перевёл взгляд на календарь — четверг. Петров рывком поднялся, облачился в халат, вышел в коридор и тихонько постучал в пятую комнату, где проживал хозяин будильника.
Лёха Ковырдин трудился сварщиком на промбазе и в будни поднимался рано, чтобы успеть на перекладных добраться до работы. Жилье хотя и располагалось далековато от места свершения трудовых подвигов, но стоило приемлемо, а к неудобствам коммуналки он привык. С некоторых пор с Лёхой соседствовали Павлуша «Короб» Коробейников и Шура «Шуруп» Невструев, коих выставили из студенческой общаги за систематические попойки и скандального рода выходки.
Лёха не признавал будильника на смартфоне, утверждая, что он не способен его разбудить, потому он пользовал старенький хронофор. Павлушу и Шуру, мягко говоря, расстраивала «шайтан рында», которая ни свет, ни заря, могла поднять мёртвого из могилы, поэтому в Лёхино отсутствие это периодически приводило к поломке будильника. Ковырдин попросту не замечал злорадных взглядов и заговорщицких смешков Шурупа и Короба, и таскал будильник на лечение к Петрову. С полчаса тот колдовал над безмолвной тушкой шайтан-рынды и возвращал её реанимированной. Петров подозревал, что и сегодняшнее молчание хронофора связано со «скудентами».
На его стук никто не ответил. Из-за двери раздавался приглушённый лёхин храп. Петров постучал громче, с опаской поглядывая на дверь восьмой квартиры, — не хватало ещё, чтобы восстала похмельная Марфа Макаровна с неизменно дурным настроением по утрам.
Храп запнулся на высокой и продолжительной ноте и за дверью воцарилась тишина, будто Лёха во сне прислушивался. Но спустя пару секунд он вновь запустил мотор, на сей раз пристыженно и робко, вполголоса. Петров ещё раз стукнул в дверь и громко зашептал в замочную скважину, делая драматичные паузы:
— Московское время... пять часов... утра.
Петров успел отпрянуть от двери, услышав шаги, как она распахнулась и в проёме показался всклокоченный Лёха. Он посмотрел сквозь Петрова и, протягивая в руке старенький будильник, вымолвил:
— Опять чо ли... сломался?
Петров подхватил шайтан-рынду, сунул его в карман халата и посторонился, пропуская Ковырдина в коридор.
— Ога. Опять, — с иронией согласился Петров и направился в свою комнату за чаем и гайванем, напевая под нос:
«Нас утро встречает прохладой,
Нас ветром встречает река.
Кудрявая, что ж ты не рада
Весёлому пенью гудка?»
Через пятнадцать минут следом за ним на кухню, зевая, прошаркал Лёха. Петров ждал, когда раскроются в горячей воде чайные листья, и стоя у окна курил, в задумчивости глядя на светлеющие в утренней темноте сугробы. Когда ж нормальная весна придет? Апрель, а снегу по пояс.
— Медитируешь? — осведомился Лёха, заглядывая в холодильник.
— Натурально, — ответил Петров и выпустил из ноздрей дым.
— М-м-м, — уважительно промычал Лёха. — В седьмую жильцы не заехали?
— Ждем-с. Со дня на день.
— Откуда знаешь? — покосился Лёха на Петрова, разжигая конфорку.
— Марфа Макаарна на хвосте принесла, — ухмыльнулся Петров.
Ковырдин вопросительно изогнул бровь.
— У ейной золовки давеча юбилей был, — начал объяснять Петров. — Праздновали, как водится в лучших домах Ландана, с размахом. Марфу Макаарну с ейною дщерью Клавдией извозчик привёз и никак не мог изъять с екипажу. Проявив мужскую солидарность, спустился. Помог выгрузить тела. В благодарность получил полтос и полпачки табаку.
— Выпросил, небось, — ухмыльнулся Лёха.
— Обижа-а-а-ешь! — возмутился Петров. — Шантажом взял!
Лёха одобрительно хмыкнул.
— Так вот, пока я дам до их восьмой тащил, Марфа свет Макаарна в порыве чувств на ухо-то мне и шепнула, мол, ждите, дорогой Сигизмунд Аристархович, в скором времени соседей за стенку.
— А при чём тут юбилей? — уточнил Лёха.
— У Марфы — золовка, — принялся терпеливо объяснять Петров, — у золовки — юбилей. Золовка-юбилярша в ЖЭКе служит. Вот оттуда-то, ноги-то, и растут, mon amie.
— Матрёшка какая-то, получается, — посетовал Лёха под шкворчание яичницы.
— Не то слово, друг мой! Не то слово! Кругом кумовство, да мздоимство! — распалялся Петров. — Подсиживают, по головам идут! Кляузничают, стукачат! Воруют, спекулируют, собой торгуют! Так и Родину недолго продать!
Лёха заворожёно смотрел на него. Переходя на полушёпот и страшно выпучив глаза, Петров подытожил:
— Я вообще не исключаю, что Марфа наша Макаарна — сексот!
— Да ну?! — глупо ухмыльнулся Лёха, — Она ж старая уже!
— Не о том думаете, вьюноша! — строго погрозил пальцем Петров. — А ты, Ковырдин, берегись! Клавдия на охоту вышла! Я это в еёных глазах вчерась углядал! Шофер сбёх? Сбёх! А ты куда денешься?
Лёха, подозрительно прищурившись, складывал в голове доводы Петрова.
— Горят, — просипело от двери.
Петров и Лёха обернулись на голос. В дверях стояла Клавдия. У Петрова дёрнулась рука с папиросой перекреститься, но он вовремя себя остановил. «В гроб краше кладут!» — подумал он.
Хвост из смятых кудряшек цвета вишни, капризно надутые губы и поплывший с ночи макияж на припухшем лице усиливали эффект от угрюмого взгляда Клавы.
— Ч-чо? — тихо вякнул Лёха.
— Трубы горят? — рискнул уточнить Петров.
Клавдия медленно, аки Вий, вытянула руку с поднятым указательным пальцем, указывая за спину Лёхе, и просипела:
— Яйца горят!
— Жёваный крот! Щука, брат! — заплясал над дымящей яичницей Ковырдин.
Клавдия перевела тяжёлый взгляд на Петрова и даже сделала в его сторону пару шагов, но остановилась, рассеянно шаря глазами по столам. Петров шагнул на кусок потёртого линолеума, независимым островом лежащего на дощатом кухонном полу, и встал в центр круга его геометрического узора. Не делая резких движений, и не сходя с места, он дотянулся до полки и выставил на стол рюмку и чекушку, чем полностью занял мыслительный фокус Клавдии. Плеснув в рюмку водки, он молвил:
— Ни пьянки ради, а здоровья для.
Клава кивнула, резко выдохнула и опрокинула в себя лекарство. Тут же она вся скукожилась, зажмурилась, скривилась и тоненько запищала, махая на Петрова рукой:
— Давай...
Он плеснул ещё пятьдесят грамм. Вторая пошла легче, и когда Клава открыла глаза, в них плясали бесовские искры. Она подмигнула Петрову и развернулась к Лёхе, пытающемуся соскрести в тарелку подгоревшую яичницу.
Дальнейшее Петров наблюдал, как Хома Брут, не смея шагнуть за круг на линолеуме.
Ноздри Клавдии хищно вздыбились, на лице расползлась плотоядная и вместе с тем игривая улыбка. Она стянула с волос резинку, от чего те вмиг упруго завились, распушила их руками, и походкой от бедра зашелестела шлёпанцами к Лёхе. Выставив перед собою руки с алым маникюром, она, сверкая глазами, приближалась к ничего не подозревающему Ковырдину. Петров только и успел подумать: «Не отобьётся ведь...», но из круга шагнуть не решился.
Когда Клавдия уже была готова ухватить Лёху за ягодичную мышцу, одновременно произошло сразу два события: с громким хлопком перегорела единственная лампочка на кухне, погрузив её в слепой полумрак, и в кармане петровского халата пронзительно зазвенел ковырдинский будильник.
Клавдия резко развернулась на звук и метнула на Петрова негодующий взгляд. Глаза её по-кошачьи светились в темноте, а по взъерошенной шевелюре пробегали мелкие искорки электричества.
— Что за чертовщина? — от неожиданности Лёха грохнул сковородой о плиту и вслепую, выставив перед собой руки, начал красться вдоль стены к полкам, где должен был лежать фонарик.
Будильник внезапно оборвал свою трель, а Клавдия, казалось, стала выше ростом. Но Петров видел, что сейчас она приподнялась и зависла посреди кухни, и её шлёпанцы не достают до пола. Часть сковород и кастрюль поднялась в воздух вместе с нею и теперь парила, вращаясь вокруг Клавы, как в невесомости. Она шагнула в воздухе к Петрову, покрыв за один шаг метра два.
Петров вжался в подоконник и погрозил разбушевавшейся Клавдии пальцем, и тут шайтан-рында заголосил опять, заставив её отпрянуть. Но надолго его опять не хватило. Будильник захлебнулся, и Клава опустилась на пол. В руке её появилась увесистая сковорода. Она неотрывно смотрела на карман петровского халата и готовилась прицельным ударом вывести из строя проклятый хронофор.
Позади загремела посыпавшаяся с полок кухонная утварь — Лёха, наконец, добрался до полок и свёз с них посуду в попытках на ощупь найти фонарик. Клава, шипя, как раскалённый уголь, на который плеснули воды, оглянулась, и тут будильник заголосил в третий раз. Глаза её ошарашенно и обиженно округлились. Она выронила сковороду и, подвывая, метнулась задом-наперёд прочь с кухни. В глубине коридора хлопнула дверь восьмой квартиры и Петров с облегчением выдохнул.
[justify][font="Times New
