Соседи Лёхе Ковырдину попались неспокойные. То ли по жизни Лёхе так не везло, то ли полоса такая пошла, да только вот уже пару месяцев ему приходилось делить квартиру с Коробом и Шурупом.
Вылетев из студенческой общаги за «аморалочку» и пьянство, Шура Невструев и Павлуша Коробейников, быстренько нашли объявление о сдаче жилплощади в коммунальной квартире и, собрав свой скудный хабар, перебрались во вторую комнату пятой квартиры. Поначалу Ковырдин даже обрадовался — не придётся платить за обе комнаты одному, но Короб и Шуруп за первую неделю своего пребывания в коммуналке успели достать до печёнок не только его, но и остальных соседей.
Во-первых, следуя принципу «всё вокруг народное, всё вокруг моё», вечно голодные студенты беззастенчиво могли отъесть супу, доходившего на плите без присмотру, отпить чужого чаю или кофе, откурить сигарет и закатить за трон пару рулонов туалетной бумаги.
Во-вторых, оба они вели ночной образ жизни. С рассветом окно в их комнате занавешивалось плотными шторами, но к ночи оба упыря, как их именовал Лёха, выползали из своего прокуренного склепа и, в лучшем случае, сваливали на тусовку. Возвращались только под утро, топоча по коридору, как стадо диких бизонов. Бывало, что пропадали на вписках по нескольку дней. Хуже, если оставались дома и всю ночь рубились в компьютерные игры, ржали, постоянно дымили сигаретами, и будили Лёху, чтобы стрельнуть денег, когда эти самые сигареты кончались. Как при этом они умудрялись не вылететь из института, для всех оставалось загадкой. Даже для деканата.
Именно по причине ночных бдений, ранние утренние побудки оба горе-студента страсть, как невзлюбили. После кухонного инцидента с Клавдией, деталей и обстоятельств которого Лёха так толком и не узнал, будильник стал подвергаться диверсиям Шурупа и Короба, едва ли не каждый день. Они так на него ополчились, что Петров стал задаваться вопросом, — а не в преступном ли сговоре эти двое с вышеупомянутой Клавдией?
Вот и сегодня, в четверг девятого апреля, утреннюю побудку шайтан-рында не отбила. Надо сказать, что к четвергам, особенно тем, на которые выпадало девятое число месяца, Петров относился весьма подозрительно, ибо именно на эти дни у него выпадало множество крутых жизненных виражей, и он предпочитал тихонько отсиживаться у себя. Взглянув на календарь, он всё-таки собрал волю в кулак, и отправился будить Лёху вручную.
Получив вместо благодарностей вновь онемевший будильник, Петров проследовал за соседом, держащим курс на сортир.
— Товарищ Ковырдин, рекомендую тебе проявить бдительность по отношению к соседствующим с тобой скуденческим элементам!
Дверь в клозет захлопнулась перед Петровым и далее он вещал через неё, облокотившись на казённо-зелёную стену.
— Мне, каэшна, абсолютно не жалко. Я могу чинить хронофоры бесконечно. Но ты сам подумай, Ковырдин. Вещь старая, можно сказать раритетная, требующая бережного с собою обращения, и не терпящая вмешательства в своё тонкое нутро.
Заронив в лёхину душу зерно сомнения, Петров сунул будильник в карман, отклеился от стены и направился к своей комнате. Прошло аж целых десять минут, за которые Лёха успел покинуть туалет и поставить чайник на плиту, прежде чем до него стало доходить, что причина поломки будильника в действительности проживает с ним на одной жилплощади. А точнее две причины. Шура Невструев — генератор злокозненных идей, и Павлуша Коробейников — их материализатор. Слово и дело.
Ковырдин с озарением на лице и со словами: «Ща я им устрою членовредительство с занесением в личное тело!», зашагал с кухни к пятой. Он подлетел к двери и дёрнул одну её створку на себя, но она не поддалась. С тем же результатом дёрнув ещё раз, Лёха громко зашипел в дверную щель:
— Шуруп, зараза! А ну открывай! Я щас за будильник каляпы ваши немощные узлом вязать буду!
В ответ из-за двери раздался приглушенный голос Шурупа:
— Ага, щаз-з-з! Шнурки только поглажу!
Яростно шепча угрозы причинения тяжких телесных с последующей хронической контузией, Лёха потянул дверь сильнее. По ту сторону что-то натужно выгнулось, позволяя на пару сантиметров увеличить прореху меж дверей, и жалобно заскрипело.
— Ковырдин! — позвали из-за двери. — Ковырдин, а угадай, чо мы с Коробом в дверные ручки вложили? — и мерзко захихикали.
Лёха застыл. Лицо его сначала побледнело от озарившей его мысли, но затем пошло красными пятнами.
— Лыжи... — выдохнул он поражённо.
Из-за дверей опять раздались сдавленные смешки.
— Пра-а-авильна! Будешь ломиться — кабзда твоим лыжам! — пробубнил в дверь Шуруп.
— Адназначна! — поддакнул Короб и зашёлся ослиным икающим смехом.
Получив доказательства того с какими хмырями и диверсантами, он проживает под одной крышей, предупреждению Лёха внял, но к ультиматуму о капитуляции добавил нечленораздельные угрозы по поводу лыж.
Пока он метался с коридора на кухню и обратно в поисках способа проникнуть в пятую, не поломав при этом спортинвентарь, Короб и Шуруп вынули лыжи из дверных ручек, и дождавшись, когда Лёха убежал на кухню выключать свистящий чайник, ломанулись прочь. Они вихрем пронеслись мимо Петрова, меланхолично наблюдающего за хаосом и лыжевертением из распахнутых дверей своей комнаты. Террористы успели шмыгнуть к входной двери, когда Лёха с закипевшим чайником выскочил в коридор. Перекидывая из руки в руку его раскалённую ручку, он пытался связать хоть пару слов вдогонку глумящимся упырям.
Пока Шуруп колдовал над заедающим замком входной двери, который, как на зло не поддавался, а Короб путался в шнурках берцев, Лёха, видя, что пути отступления вредителям отрезаны, приглушённо матерясь, рванул к ним. Короб поднял глаза и тут же пожалел об этом. Раскрасневшийся Лёха в этот момент сам мало, чем отличался от раскалённого чайника.
Так Павлуша Коробейников и запечатлелся в это утро в памяти Петрова — и без того вечно приоткрытый рот, принял теперь очертания идеального «О», а в вытаращенных голубых глазах, уже мелькало отражение Немезиды, принявшей вид сварщика четвёртого разряда и по совместительству лыжника-любителя, Алексея Ковырдина.
Лёха, стараясь не расплескать кипяток, пробирался сквозь тернии общего коридора. Когда он был уже на середине дистанции, Шуруп умудрился открыть замок и выпорхнул на лестничную площадку. В чём никак нельзя было отказать Невструеву, так это в скорости реакции, с которой он находил выход из хитровывернутой ситуации. Занеся руку над гроздью дверных звонков, он громким шёпотом скомандовал:
— Стоять! А то ща в восьмую позвоню!
Лёха, впрочем, и так остановился, пытаясь вдеть ногу в потерянный тапок, да так и застыл, с опаской косясь на дверь Марфы и Клавдии Галушко. Петров одною рукою схватился там, где ориентировочно у него должно было биться сердце, а вторую патетически протянул к Шурупу. Он, с немою мольбою в глазах, стоял, не в силах сложить в слова стон, рвавшийся из глубин души, и только отрицательно мотал головой.
Шуруп, не выпуская из поля зрения Петрова с Ковырдиным, легонько пнул кроссовкой под зад оцепеневшего Короба, и тот, наступая на шнурки, вывалился за порог.
— Давай! — скомандовал Шуруп.
Короб кивнул, и принялся и дальше вязать шнурки.
— Обалдел?! Ключи давай! Дверь запри!
— Ага!
Короб достал связку ключей, глумливо потряс ими перед собой, и вставил один в заедающий замок. Петров почуял неладное, как только глянул на Шурупа. У того в глазах плясали черти.
— Лёха, — слабым голосом позвал Петров, — Давай ко мне...
Ковырдин покосился на Петрова и сделал робкий шаг в сторону его комнаты.
— Ауф видерзейн! — раздалось с лестницы, а спустя мгновение прогремел гром захлопнувшейся входной двери, и в ней зашелестел ключ. Со стены посыпались пласты краски со штукатуркой, и душераздирающим набатом загрохотал по полу сорвавшийся таз.
Когда в пустом коридоре материализовались две фурии Галушко, дверь в квартиру Петрова уже была плотно закрыта. Петров и Лёха стояли по обе стороны двери и вслушивались в тайфун, бушевавший снаружи. Басовитый рёв сирены Марфы Макаровны угрожавшей всех засудить, перемежался Клавиными пулемётными очередями отборной брани.
— Всё, — потерянно глядя перед собой, прошептал Лёха.
— Чо, всё? — так же шёпотом спросил Петров.
— Улика там, — кивнул на дверь с несчастным видом Ковырдин.
— Какая такая улика?
Лёха опустил глаза на ноги и Петров проследил за его взглядом. Одного тапка не хватало.
— Ты это... Не дрейфь раньше времени... Глядишь не заметят...
— Может выйти?
— С ума сошёл?! Ща на тебя и замок поломатый повесят, и протекающий бачок, и загадочное исчезновение туалетной бумаги, и то, что в коридоре уже месяц не дежуришь!
— Это ты не дежуришь, — вздохнул Лёха.
— А... Ну да... Вот! А повесят на тебя! К тому же сегодня четверг! — многозначительно поднял вверх указательный палец Петров.
— А при чём тут четверг? — не понял Лёха.
— Вырастешь — узнаешь, — ушёл от ответа Петров, и перевёл тему, — Замок на двери надёжный, как в швейцарском банке.
[justify] При этих словах, Лёха с сомнением посмотрел на шпингалет и самодельный крючок с петлёй, но Петров сие проигнорировал и
