Родные камни

Старому Гафуру нельзя уезжать из аула. Но невозможно и не ехать. Вопрос о переезде в город, к сыну, казалось, был решен еще в июле, целый месяц тому назад, — и внутреннее нежелание уезжать из аула, вступающее в противоречие с необходимостью отъезда, злит и угнетает старика. Он снова и снова возвращается памятью к тому июльскому разговору с сыном и снохой, когда решение о переезде было принято.

Прошло уже два года, как Гафур похоронил свою старуху, свою жену Патимат на тесном, старом кладбище, напротив аула.

Пока ее хоронили и потом, когда у его дома, на тесной улочке, односельчане выражали старику свое сочувствие, Гафур смотрел на всё как бы со стороны: внутри него не было ни горя, ни сожаления о постигшей его утрате, а было лишь несколько досадливое желание, чтобы всё это поскорее кончилось. Только значительно позже, через неделю, когда уже разъехались родственники, дети и внуки, приезжавшие на похороны, его охватило чувство невосполнимой потери. Чтобы как-то изжить в себе это чувство, он с головой ушел в домашние дела и хлопоты, которых со смертью жены, надо сказать, прибавилось.

Ни тоска, ни острое чувство одиночества никуда от него не ушли и теперь, спустя годы. Он просто свыкся с ними, как свыкаются с инвалидностью или хронической болезнью.

Тяжелее всего ему приходится по вечерам. Оттягивая момент возвращения в холодную, наполненную воспоминаниями саклю, Гафур удлиняет свой день мелкими, излишними хлопотами. Весь вечер он возится то в хлеву со своими пятью овцами, то со старым, как и он сам, ослом. Не зная, чем заполнить опустевшее время, в который уже раз берется за починку видавшей виды, отполированной до блеска корзины, в которой он носит сено овцам и ослу.

Но, наконец, неизбежно наступает та минута, когда, как говорят, нельзя отличить белую нитку от черной, — и Гафур, притворно сожалея о том, что не окончил работу, тяжело поднимается по каменным ступеням наверх, на жилой этаж своего дома.

В доме всего три комнаты. В фасадной части, выходящей на узкую, кривую улочку, расположена комната для гостей — с единственным окном, едва пропускающим свет. Эта комната соединена деревянным мостиком с двумя другими, уходящими в толщу горы. Когда-то, в старину, дом был большим, но Гафур очень давно, еще когда был молодым, вместе со своим покойным отцом перестроил его. Другого выхода у них не было: в самой задней комнате со стены начала сочиться вода. Гафуру с отцом пришлось разобрать стену, вплотную прилегавшую к материнской породе горы, к тому темно-серому сланцу, сквозь который и просачивалась вода. Когда они отодвинули заднюю стену от скалы на добрый десяток шагов, дом стал значительно меньше в размерах.

Вода со скалы, конечно, продолжала сочиться — и со временем размыла породу за домом, бывшую прежде частью фундамента; с тех пор сзади строения зияла огромная яма, пугая своей таинственностью детей и женщин, особенно по ночам. Недобрую славу этого места усиливало еще и то, что на улочке, вьющейся за домом Гафура, в глухой нише стены вышестоящего жилища хранились погребальные носилки, на которых, по мусульманскому обычаю, относят покойников на кладбище.

Почти такая же глухая ниша есть и внутри самого дома, в задней его комнате: когда-то, отодвинув стену от скалы, Гафур с отцом не стали закладывать бывший дверной проем на всю толщину. Они лишь отштукатурили нишу и установили в ней полки для домашних припасов, — и это углубление в стене доныне напоминает Гафуру, что прежде здесь была дверь, ведущая в глубину уже несуществующей комнаты. Он всегда вспоминает одну жутковатую историю, связанную с этой нишей.

Это случилось в тот самый год, когда они с отцом перестроили дом и заделали дверной проем. Гафур, тогда еще неженатый, молодой парень, обычно спал в этой комнате. Здесь же спала и его престарелая бабушка Зейнаб. В одну из ночей, поздней осенью, Гафур внезапно проснулся, весь охваченный непонятным ужасом и тоской, плохо соображая, где он и что с ним. В тусклом свете керосиновой лампы он увидел в этой самой нише девушку в старинном, тяжелом на вид, темном наряде, с нашитыми на грудь серебряными монетами и с серебряным же пояском на талии. Волосы ее были прикрыты какой-то темной тканью. И на этом темном фоне, в глубине ниши, отчетливо выделялось белое, фосфоресцирующее лицо девушки, с синевато-темными провалами глаз и рта.

Волосы у Гафура встали дыбом. Он не мог ни пошевелиться, ни отвести взгляд от этого фантома. А девушка, медленно протянув вперед такую же бледную, как и лицо, руку, поманила Гафура к себе.

Влекомый к нише непонятной, но неодолимой силой, он начал медленно приподниматься на постели, но вдруг услышал какие-то знакомые, монотонные звуки… Постепенно до его сознания дошло, что это проснувшаяся бабушка читает молитву. Девушка в нише стала таять, сливаясь с полумраком. Сначала исчезли, став невидимыми, ее одежды, потом она медленно поднесла зыбкую, струящуюся руку к своему зеленовато-бледному лицу. И так, с поднятой рукой, незаметно исчезла вся.

Бабушка подошла к лампе, подкрутила фитиль и подошла к Гафуру, который стоял на постели на коленях, ни жив ни мертв. Она погладила внука по голове и, взяв за плечи, уложила в постель, накрыла одеялом. Гафура бил мелкий озноб. Потом он провалился в небытие.

Утром он проснулся весь разбитый и опустошенный. Бабушка рассказала, что всю ночь она просидела у его постели, читая молитвы. Гафур четко помнил всё, что произошло с ним ночью и, в ответ на пытливый, вопрошающий взгляд бабушки, рассказал ей о том, что видел. Старая Зейнаб велела ему никому и никогда не говорить об увиденном и постараться забыть всё. Но попозже сама рассказала ему кое-что. Оказывается, когда-то, очень давно, прадед Гафура заколол в той комнате, которая была за теперешней нишей, свою собственную сестру, — то ли за любовную связь, то ли за что-то еще в этом же роде. Но говорить об этом в семье было не принято и вся история позабылась со временем, превратившись в неясную, смутную легенду.

— Когда перестроили дом, то дух покойной, наверное, почувствовал перемены в своем пристанище, — добавила бабушка Зейнаб.

Больше об этом, до самой смерти бабушки, они не говорили.

На первом этаже дома, под жилыми комнатами, расположены хлев для домашнего скота и большой двор. Гафур помнит, как он боялся в детстве этого темного и таинственного хлева, где, по словам старших, домовой по ночам до пены заезживал коня и так заплетал ему гриву, что утром дед с трудом распутывал ее. Когда маленький Гафур слушал рассказы про проделки домового, у него от сладкого ужаса замирало сердце. Но в то же время ему страшно хотелось зайти в хлев и посмотреть, где же прячется этот самый домовой…

Гафур вспоминает об этом и усмехается про себя: он сам теперь, как домовой, и им пугают, наверное, детей.

Несмотря на то, что идет только начало сентября, в сакле холодно. Под самодельной железной печкой сложены дрова и сосновые лучины. Старик аккуратно зажигает лучину, кладет в печь, сверху домиком складывает еще несколько лучин, которые сразу же весело вспыхивают. Чуть подождав, кидает в печь несколько поленьев. Вскоре в трубе слышится гудение и комната как будто преображается, наполняясь уютом и жизнью.

Рядом с печью стоит старый закоптелый чайник. Гафур поднимает его и ставит на печку. Есть старику не хочется, в ожидании чая он присаживается на подушки, положенные на старый, выцветший палас около печки. От нее уже ощутимо несет теплом и старик, протянув к ней ладони, жмурится от удовольствия.

Раздается стук в дверь. Гафур, не открывая глаз, говорит:

— Войдите.

Входит сосед Мустафа, высокий, широкий и плоский, как доска.

— Салам алейкум, сосед, — голос у вошедшего низкий, с хрипотцой.

— Алейкум салам, заходи, Мустафа, — привстает с подушек хозяин.

— Сиди, сиди, дядя Гафур. Жена тебе блинчиков прислала. Поешь, пока горячие, — с этими словами гость ставит на стол, стоящий в глубине комнаты, небольшую тарелку, накрытую полотенцем. Потом, чуть сутулясь, подходит к резному деревянному сундуку, на котором стопкой сложены разноцветные, пестрые подушки для сидения. Взяв одну, подходит к печке, бросает подушку на палас и, не торопясь, усаживается возле Гафура, скрестив свои длинные, костлявые ноги.

Хозяин между тем выговаривает ему:

— Я же просил ее не беспокоиться обо мне. Если что будет нужно, я сам попрошу.

— Не велико беспокойство, дядя Гафур. Да и разнообразие все-таки, не каждый день она их печет.

Гафур прекрасно помнит, что Мустафа всего несколько дней тому назад выписался из больницы. Поэтому участливо спрашивает гостя:

— Как твое здоровье, сосед?

— Да так, ничего. С помощью Аллаха оклемался. Только голова иногда сильно болит, не могу вынести шума. Кажется, что внутри черепа отдается каждый звук, — монотонно и невыразительно, без каких-либо интонаций отвечает Мустафа. Открыв дверцу печки, он бросает в огонь еще одно полено и, не глядя на старика, спрашивает:

— Про твоих-то что слышно? Когда приедут?

— Жду со дня на день. Только, думаю, зря всё это. Не поеду я, — отвечает старик.

— Не мое это конечно дело, дядя Гафур, но на зиму тебе бы лучше уехать в город. Печку там топить не надо, готовить не надо. А весной приедешь обратно. За овцами и ослом я присмотрю — не беспокойся об этом. Дядя Муртузали тоже уехал, и говорит, что останется в городе…

— Что Муртузали, пустой человек. Ему везде родина, где тепло! — перебивает соседа Гафур.

— Тебе виднее, конечно. Мне тоже будет не по душе, если твой дом будет пустовать. Но я думал, что там зимой тебе будет легче, — не решаясь всерьез спорить со стариком, сдается Мустафа.

Чайник на печке начинает шуметь, выбрасывая струйки пара. Гость снимает чайник с печи и ставит рядом с ней. Не давая хозяину подняться, идет к столу, берет два стакана, блюдца и старинную вышитую скатерть, всё это несет поближе к печке, стелет скатерть прямо на палас и ставит на нее блюдца со стаканами.

— Заварка в термосе, — говорит Гафур.

— Сейчас принесу, — отвечает Мустафа. — Может, блинчики попробуешь, дядя Гафур?

— Спасибо, сейчас не хочу, утром поем, — отказывается старик.

Мустафа приносит сахар и небольшой, красиво расписанный китайскими иероглифами, термос. Неторопливо ставит всё это на скатерть и, осторожно сняв с термоса крышку и пробку, завернутую в фольгу, наливает в стаканы немного заварки. Затем доливает туда кипятка из чайника.

— Видишь, сосед, обуза я для вас…

— Что ты, что ты, дядя Гафур!— Мустафа протестующе машет рукой.

Хозяин сакли, отхлебнув из стакана, продолжает: