Родные камни

Он делает еще несколько глотков и раздумчиво продолжает:

— Понимаешь, Мустафа, в моем возрасте, когда Азраил дежурит за дверью, готовый в любую минуту принять мою душу, на многие вещи смотришь уже не так, как смотрят молодые. Пятьдесят лет я пас овец, исходил эти горы вдоль и поперек, мерз и голодал, знал горе и радость, но никогда не отчаивался. Потому что знал, что на нашем старом кладбище меня ждут те, кто были до меня. Что бы ни случалось, я был спокоен, зная, куда я в конце концов приду, где лягу навсегда. И отец мой, и дед, лежавшие в своих могилах, тоже были спокойны: они знали, что у их надгробного камня я прочту молитву, что их горы, их родина, их жизнь не будут забыты, что эти холодные камни будут согреты моим дыханием. Я тоже хочу быть в этом уверенным. Если я возлягу рядом с отцами, то мой сын приедет сюда и прочтет молитву, а с ним и его сын. Иначе я зря терпел холод и жару, снег и дождь, зря я жил, впустую. Эти камни не отпускают меня, сосед.

— Я поговорю с твоим сыном, дядя Гафур, не мучайся, не терзай себя, — говорит Мустафа, глубоко тронутый словами хозяина сакли.

— Не надо, Мустафа. Я его понимаю — он переживает за меня, хочет, как лучше. Я сам должен ему сказать обо всём. Он поймет. Спасибо тебе, сынок. А теперь иди — поздно уже.

— Хорошо, дядя Гафур, только стаканы уберу, — отвечает Мустафа, вставая.

— Иди, иди, я приберусь сам, — тоже вставая, говорит старик.

Сосед, пожелав ему спокойной ночи, выходит.

На следующий день Гафур встает, как обычно, затемно. Растопив печку, ставит чайник и ждет рассвета. С рассветом выгоняет овец на волю — и те сами привычно идут вниз по улице, на берег реки, где овцы со всего аула собираются в отару (сельчане по очереди пасут их на склонах близлежащих гор). Гонит на волю и осла, который никак не желает покидать двор.

— Иди, иди, серый. Обленился совсем, — Гафур слегка хлопает осла ладонью по крупу. Потом поднимается наверх, в комнаты. Пьет чай и ест, не разогревая, принесенные Мустафой блинчики.

Когда солнце, озолотив вершины гор, собирается показаться людям, Гафур снимает свою повседневную старую папаху и надевает новую, косматую, черной шерсти, — парадную. Накинув на плечи полушубок, берет в руки резной, абрикосового дерева, посох и выходит из сакли.

Посох ему, по правде говоря, не нужен. Несмотря на свой почтенный возраст, невысокий, худощавый Гафур еще подвижен и достаточно ловок, чтобы уверенно ходить по неровным, каменистым улочкам аула. Но идти на годекан без посоха несолидно. Посох в здешних местах указывает на социальный статус человека. Если пожилой человек идет с посохом, сие означает, что этот человек уже вышел на покой, что перед вами — уважаемый глава уважаемого дома. Помимо этого, посох — еще и предмет гордости стариков. Почти каждый из них старается приобрести посох побогаче — из редкого материала, с художественной резьбой.

Годекан, на который сейчас идет Гафур, — средоточие общественной жизни горцев: он заменяет собой и парламент, и конституционный, с арбитражным вместе, суды, и указы президента. Вердикт годекана всегда стоит здесь выше решений любого из действующих институтов власти — и до такой всеобъемлющей народной демократии хваленым европам еще расти и расти.

Годекан обычно располагается в центре аула. Это небольшая площадь, окруженная общественными зданиями: магазином, конторой колхоза, сельским советом, старинной мечетью и клубом. Вдоль стен этих зданий, на камнях, уложены массивные, обтесанные с четырех сторон, бревна, которые служат скамейками для сидения.

Несмотря на всю горскую демократию, на годекане наблюдается четкая социальная иерархия: старики сидят на защищенной от ветра, хорошо прогреваемой солнцем, южной стороне — у стены здания сельсовета; пожилые люди располагаются близко к старикам-аксакалам, тоже в удобном и тихом месте — вдоль боковой стены конторы колхоза. Мужчины помоложе сидят вдоль стены магазина. А неженатая молодежь толпится подальше от стариков, у здания сельского клуба, на открытом всем ветрам, небольшом пятачке. Вся многотрудная жизнь горца, если изобразить ее графически, это продвижение с пятачка у клуба к скамейке у сельсовета.

Когда Гафур подходит к годекану, там сидят всего человек десять — таких же, как он, стариков. Люди помоложе, занятые своими делами, редко когда собираются здесь в такой ранний час.

— Салам алейкум, джамаат, — здоровается с сидящими Гафур.

— Алейкум салам, — отвечают ему вразнобой сразу несколько голосов.

Некоторые из стариков двигаются, освобождая для Гафура место. Скамья и наполовину не занята, но таков обычай.

— Сразу видно холостого человека — не спешит на годекан, — шутя, начинает поддразнивать Гафура плотник Исмаил, его ровесник и друг. — А вот мы, чуть свет, уже здесь. Убегаем от своих старух, пока они не проснулись, — а вдруг приставать начнут…

— Вся жизнь твоя прошла в зубоскальстве. Видно, таким и помрешь, — беззлобно отвечает Гафур.

Старики смеются — и их разговор плавно переходит на сельские дела и заботы. Здороваясь с аксакалами, мимо проходят учителя — они спешат в школу, которая находится в нижнем конце аула, у реки. За учителями тянется к школе и детвора.

Старики говорят о школе, о том, что учеников стало слишком мало, что над школой нависла угроза закрытия.

Магомед, сам бывший учитель, замечает:

— Раньше, двадцать лет назад, когда я вышел на пенсию, в школе училось больше трехсот детей, а в этом году всего сорок два учащихся. В начальных классах всего по два-три ученика…

— Откуда им взяться-то, ученикам, когда молодые бегут из аула, куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда, — бросает сухой, согнутый ревматизмом в дугу, Джамал.

— Не удержать молодежь в селе. Ведь даже старый Муртузали, прожив всего одну зиму в городе, не стесняясь признается: дурак был, что не уехал смолоду, — вздыхает Исмаил. Сейчас он вполне серьезен.

Осторожно покашляв, в беседу вступает Магомед. Он говорит, как будто читает лекцию с кафедры.

— Тут дело глубже, чем просто бытовые условия. Вот они уезжают — но разве для них в городе квартиры припасены, или хорошая работа? Как бы не так! Большинство из уехавших ютятся на съемных квартирах, зачастую без всяких удобств; выполняют самую черную работу, которой коренные горожане брезгуют. И живут наши беглецы в этом городе, едва сводя концы с концами. Что же тогда их тянет в город, спросите вы. А я вам отвечу: их влечет надежда на лучшее будущее для детей. Так уже было не раз: в тридцатые годы город выкачал из села самых образованных людей под лозунгом индустриализации; после войны и до середины шестидесятых — восстанавливали разрушенное войной. А сейчас идет уже третья волна урбанизации: богатеющему городскому населению нужен обслуживающий персонал — слуги, официанты, повара, уборщицы, строители, водители, охрана… Им нужны те, кто выполнит за них непрестижную, малооплачиваемую работу. Вот так село в очередной раз приносится в жертву благополучию города. Но ресурсы села уже на пределе…

Магомед известен тем, что может говорить часами. Не дожидаясь окончания его рассуждений, Гафур встает с места и, молча кивнув старикам головой в знак прощания, покидает годекан.

Хотя вчера Гафур и уверял соседа Мустафу, что не поедет в город, все-таки он не совсем уверен в том, что устоит перед доводами сына, когда тот приедет за ним и начнет уговаривать. Поэтому старик решает напоследок сходить на кладбище, попрощаться с родными могилами.

Кладбище расположено повыше села, вверх по течению реки, на подошве покатой, безлесной горы. Нижняя часть последнего земного пристанища здешних сельчан, спускающаяся к руслу реки, полвека назад была обсажена ивами, которые хорошо прижились и сейчас смягчают своей пышной серебристо-зеленой листвой унылое безмолвие печального приюта.

Войдя на огороженную сеткой-рабицей территорию кладбища, Гафур сразу же начинает читать молитву с пожеланием покоя душам и праху всех усопших. Дочитав до конца, идет по кладбищу, отыскивая могилы родных и близких. У каждого надгробного камня он произносит молитву и ладонями гладит камни: и древние, вросшие в землю и сплошь покрытые зелено-бурым и красным лишайником, и недавние чистые, гладкие, хорошо обработанные, с высеченной на них арабской вязью и русскими буквами текстом, с именами покойных и датами их рождения и смерти.

Долго стоит Гафур и над могилой своей жены Патимат. Прослезившись и стыдясь самого себя из-за проявленной слабости, вытирает глаза носовым платком и, грустный и задумчивый, медленно возвращается домой.

Остаток дня он проводит дома, чувствуя слабость и безразличие ко всему. Ему холодно, но печь он не топит. Принеся из гостиной долгополую овчинную шубу и завернувшись в нее, ложится рядом с холодной печью и долго лежит так. Вечером, с трудом сбросив с себя тяжелую, обволакивающую всё тело дрему, все-таки встает, намереваясь загнать в хлев осла и овец, наверняка уже вернувшихся с пастбища и стоящих у ворот.

Он только собирается выйти из комнаты, как к нему без стука входит краснощекий мальчишка — шестиклассник Саид, сын соседа Мустафы. Забыв поздороваться, прямо с порога выпаливает:

— Дедушка Гафур, я ваших овец и осла загнал в хлев и кинул им охапку сена. Зашел вот печку растопить.

— Спасибо, сынок. Иди, погуляй, а печку я сам растоплю, — растроганно говорит хозяин дома.

Но мальчишка, не слушая возражений старика, кидает в печь дрова, разжигает огонь и, дождавшись момента, когда гудение трубы наполняет комнату жизнью, уходит, на прощание рассудительно наказав хозяину:

— Дедушка Гафур, а утром вы сами выгоняйте скотину. Старики рано просыпаются, а я обязательно просплю.

— Хорошо, будет исполнено, — улыбается Гафур.

Вечером следующего дня приезжает сын Гамзат. Против обыкновения, он не привозит отцу продуктов, только сладости для детей Мустафы. Заметив это, Гафур думает: «Зачем мне продукты, раз он уже решил увезти меня», но сыну ничего не говорит. Он ждет вечера и серьезного разговора; внутреннее напряжение растет.

И вот, когда вечером они с Гамзатом остаются в комнате вдвоем, сын начинает, наконец, решающий разговор.