Звёздный запас.

Планетарий имени Циолковского был последним островком советского космического мифа в городе. Он ютился в здании бывшей кирхи, которую в 60-е поспешно перестроили под нужды научной пропаганды: сбили крест, пристроили к входу бетонный портал со стилизованными орбитами, а внутри под куполом установили немецкий аппарат «Карл Цейс» образца 1967 года — огромный, ржавеющий звёздный проектор, похожий на железного колючего ежа. Он и был сердцем. Его металлический шум, запах перегретого масла и озон от угольных дуг когда-то уносили поколения школьников к туманностям Андромеды и кольцам Сатурна.

Теперь же планетарий доживал последние дни. Решение о закрытии и передаче здания сетевому кофейне было подписано. Оборудование должны были демонтировать и отправить в музей техники, где оно, как знал лектор Сергей Ильич, будет пылиться в запаснике. Он боролся до последнего: писал письма, собирал подписи, даже пытался вести блог. Но умирающая легенда не интересовала никого, кроме него самого да пары десятков старушек-пенсионерок, которые ходили на сеансы «Астрология для всех» скорее по инерции.

В последнюю ночь перед началом работ по консервации Сергей Ильич остался в зале один. Он не мог уйти. Он сидел в кабине оператора, положив руки на холодные рычаги управления проектором, и смотрел на тёмный купол. Завтра сюда придут грубые рабочие в касках, и тишина, хранимая этими стенами полвека, будет разорвана дрелью и матерными окриками.

Вдруг он услышал шаги. Не лёгкие шаги уборщицы, а тяжёлые, уверенные, мужские. Они эхом разносились под сводами пустого фойе. Сергей Ильич вышел из кабины. В проёме двери, ведущей в звёздный зал, стоял незнакомец. Высокий, сутулый, лет шестидесяти, в простой ветровке, но с такой осанкой, что сразу было ясно — военный или спортсмен.
— Извините, — сказал незнакомец. — Двери были открыты. Я увидел свет. Я… я слышал, что завтра закрываетесь. Можно… можно на звёзды посмотреть в последний раз?

Голос у него был низкий, с глуховатым тембром, как у человека, привыкшего к командованию, но сейчас в нём звучала просьба.
— Сеансы закончились, — автоматически ответил Сергей Ильич, но тут же махнул рукой. — Ладно. Чёрт с ним. Кому ещё показывать? Заходите.

Незнакомец вошёл в зал, и его взгляд сразу устремился вверх, на пустой купол, будто он и в темноте мог разглядеть там что-то.
— Я Андрей, — представился он, не отрывая глаз.
— Сергей Ильич. Лектор. Вернее, был лектором. Садитесь. Сейчас включу старичка.

Он вернулся в кабину, щёлкнул тумблерами. Машина ожила с тяжёлым, скрежещущим гулом, будто просыпаясь от долгой спячки. Лампы зажглись, и на куполе замерцали звёзды. Не идеально чёткие, как в современных цифровых системах, а живые, чуть дрожащие, как будто смотрящие сквозь толщу земной атмосферы. Появился Млечный Путь — молочная, туманная полоса.
— Какая красота… — прошептал Андрей, садясь в кресло в первом ряду. — Я думал, он уже не работает.
— Работает, — отозвался Сергей Ильич, выходя к нему. — Душа болит, но работает. Значит, и я ещё нужен.

Они сидели в темноте, освещённые только мягким светом от созвездий на куполе.
— Вы… часто сюда ходили? — спросил Сергей Ильич.
— Один раз. В 1979 году. На экскурсию из суворовского училища. Тогда и решил, что буду космонавтом.
В голосе Андрея прозвучала такая горькая ирония, что Сергей Ильич насторожился.
— И стали?
— Нет. Не стал. — Андрей замолчал, глядя на искусственное небо. — Отобрали в отряд в 85-м. Готовился. Год. Потом ещё год. Был дублёром в одном проекте. А в 89-м… отчислили. Медицина. Глупая, несправедливая история с сердцем, которая потом оказалась ошибкой. Но поезд ушёл. Карьера, смысл — всё.

Сергей Ильич молча кивнул. Он знал этот тип людей. Несостоявшиеся мечтатели, которые всю жизнь несут в себе альтернативную версию себя — ту, что улетела на орбиту.
— А вы? — спросил Андрей. — Почему здесь? Ведь могли уйти давно.
— Куда? — Сергей Ильич усмехнулся. — Я тут с 82-го. Пришёл после пединститута, молодой, полный идей. Хотел весь мир заразить любовью к космосу. А потом… потом космос стал не нужен. Сначала романтичным, потом — коммерческим, потом — вообще ничьим. А я остался. Как этот аппарат. Ненужный артефакт. Но знаете, — он понизил голос, — я до сих пор верю, что, пока я тут включаю звёзды, где-то там, наверху, кто-то на них смотрит. И наши взгляды встречаются. Глупо, да?

— Не глупее, чем готовиться к полёту, который никогда не состоится, — тихо сказал Андрей. — Я после отчисления ушёл в испытатели парашютов. Потом — в альпинисты. Всё пытался быть ближе к небу. Но это не то. Это не то небо. — Он указал пальцем на купол. — То небо — безвоздушное. Чистое. А это… пахнет машинным маслом и детскими восторгами. Оно другое. Но, кажется, я его любил больше.

Сергей Ильич встал.
— Хотите, я проведу для вас последний сеанс? Тот, который вы пропустили в 79-м?
— А есть такой? — улыбнулся Андрей.
— Для каждого — свой.

Сергей Ильич вернулся к пульту. Он не стал включать запись своего голоса. Он говорил сам, без микрофона, тихо, но так, чтобы слова летели под купол.
— Итак, мы с вами в звёздном зале. Не спешите. Дайте глазам привыкнуть. Видите? Это не просто точки. Это свет, который шёл к нам годами, веками. Вот, смотрите — Полярная звезда. Она почти не движется. Для нас — точка опоры. А вот Кассиопея, похожая на растянувшуюся на небе «W». А там, вон та туманная капля ниже Пояса Ориона — Туманность Конская Голова. Её отсюда, конечно, не видно, но я знаю, что она там. Главное — знать, что она есть.

Андрей слушал, запрокинув голову. В его позе была та самая, детская жажда чуда, которую не убила ни канцелярия медкомиссий, ни годы разочарований.
— А что там, за пределами этой карты? — спросил он, словно школьник.
— Другие звёзды. Другие галактики. Бесконечность, — ответил Сергей Ильич. — И тишина. Самая полная тишина во вселенной. Её никто не слышал, но мы все о ней мечтаем. Тишина, в которой можно наконец услышать себя.

Он переключил проектор. На куполе проплыла карта Марса, каким его представляли в конце 60-х — с каналами и морями.
— Вот он, — сказал Андрей. — Наш следующий шаг. Который так и не сделали. Не мы, по крайней мере.
— Шаг делается не ногами, — неожиданно для себя сказал Сергей Ильич. — Он делается здесь. — Он постучал себя по виску. — И здесь. — Положил руку на грудь. — Вы готовились. Вы смотрели в это небо и знали его лучше, чем улицы родного города. Значит, шаг был. Он просто… остался внутри. Как несостоявшийся полёт.

Андрей долго молчал.
— Я никому об этом не рассказывал. Ни жене, ни детям. Стыдно было. Как будто обманул всех, включая себя. А сегодня иду мимо, вижу — свет в окне. И будто что-то дёрнуло. Зайти. Как будто нужно было поставить точку. Или, наоборот, найти начало.

— Начало чего? — спросил Сергей Ильич.
— Не знаю. Примирения, наверное. С тем, что моя вселенная оказалась не безграничной, а очень маленькой. И что мои звёзды — вот они. На потолке. И они тоже настоящие. Потому что зажгли их для кого-то. Как вы для меня сейчас.

Сергей Ильич почувствовал ком в горце. Вся его борьба, всё отчаяние последних месяцев вдруг обрело смысл. Он был не сторож у разбитого корыта. Он был хранителем огня. Даже если этот огонь — всего лишь лампочка в старом немецком проекторе.
— Давайте сделаем так, — сказал он, вставая. — Сейчас я выключу все звёзды. А вы… вы представите себе ту, свою. Ту, к которой летели. И когда я снова включу аппарат, мы зажжём её здесь. На прощание.

Андрей кивнул. Сергей Ильич погасил проектор. В зале воцарилась абсолютная, бархатная темнота. Тишина была настолько густой, что в ней слышалось биение собственного сердца.
— Готово, — через минуту сказал Андрей.

Сергей Ильич снова запустил машину. Звёзды зажглись. Но теперь он вручную, медленно вращая ручку, вывел на купол одну-единственную, яркую точку в том месте, где не было никакого известного созвездия.
— Вот она, — сказал он. — Ваша звезда. Координаты: прямое восхождение — мечта, склонение — память. Видимая звёздная величина — неизвестна, потому что светит только для вас.

Андрей смотрел на эту искусственную, но такую желанную точку света. И вдруг он тихо, по-детски, всхлипнул. Один раз. И вытер лицо ладонью.
— Спасибо, — прошептал он. — Теперь она есть. Не только в моей голове.

Они просидели так ещё час. Молча. Иногда Сергей Ильич что-то рассказывал о звёздах, иногда они просто смотрели. Два старых человека, один — который так и не улетел, другой — который так и не отпустил. Их вселенные сошлись в этой точке под куполом старой кирхи в последнюю ночь её жизни как храма звёзд.

Когда Андрей уходил, он крепко пожал руку Сергею Ильичу.
— Вы знаете, я, наверное, завтра не приду. Чтобы не видеть, как это… — он махнул рукой вокруг.
— Я понимаю.
— Но эта звезда… — он снова взглянул на купол, где уже ничего не было, кроме тьмы, — она теперь всегда будет здесь. В этом зале. Даже если его не станет.

После его ухода Сергей Ильич ещё долго сидел в пустом зале. Он смотрел на свой «Цейс» и думал, что, может быть, он и не напрасно прожил здесь всю жизнь. Он зажигал звёзды для тех, кто в них нуждался. Для школьников, для влюблённых пар, для старушек, искавших в астрологии утешения. И для одного несостоявшегося космонавта, который наконец нашёл свою звезду — не в безвоздушной пустоте, а в тихом зале, пахнущем детством и машинным маслом.

Он выключил аппарат в последний раз. Ласково похлопал по его тёплому металлическому боку.
— Спасибо, дружище. Мы с тобой хорошо поработали.

Утром пришли рабочие. Сергей Ильич отдал им ключи и ушёл, не оглядываясь. Он нёс с собой звёздный запас — тот, что нельзя демонтировать, упаковать в ящики и отправить в запасник. Запас тишины, памяти и света, которого хватит до конца его дней. А старый планетарий, прежде чем погрузиться в долгий сон перед перерождением в нечто обыденное, на мгновение замер в своей совершенной, пустой тишине — тишине после сказанного важного слова, после показанной звезды, после того, как последний луч искусственного света угас на куполе, уступив место утреннему солнцу, которое светило для всех, но для двоих в эту ночь светило иначе.