Тут узнаю, тому, чем я занимаюсь последние два-три года, есть название. Не совсем то, что пока не вбито в поисковики, но очень даже похоже. Ведь оно сшито по мне, которая прямо здесь и сейчас. Нестандартному писателю тесно в жанровых рамках, к нему не подходят существующие шаблоны. И он начинает писать так, «как на душу ляжет». Книга сия – путь к себе, как жанровый эксперимент. Мне крайне приятно, что я не одна, вдруг оказалась в одной песочнице, не скажу, с кем. Самокопание, как ширма, на самом деле писатель через себя любимого «осмысляет всё сущее». «У нас тут есть что осмыслить. Хватило бы жизни».
Потому шагну в пропасть, оставляя тут все ложные надежды последних дней. Пусть всё рушится как-нибудь без меня.
Открываем ларчик, а там всё тот же «Переполох», антология зла, книга о том, как жить нельзя. Как же без прогиба в песочнице, где поэтка Жаба. Там всё только начинается. «Помнишь, жила на нашей улице пьющая, Елей звали? Несколько лет назад она умерла во сне. Сын, тоже пропойца, в пьяном угаре, видно, и не понял, что мать богу душу отдала. Я как-то случайно, по какой-то надобности забрела к ним. Помню: запах какой-то нехороший стоит, дома никого нет, я и зайди в дальнюю комнату… До сих пор перед глазами стоит, после этого долго лечилась в больнице в райцентре, до сих пор сердцем мучаюсь. А Елю-бедолагу кое-как похоронили всем селом. Сын, Лазарь, так и жил некоторое время в своём доме, что ел, что пил – одному богу известно, ведь нигде не работал, изредка подхалтурит где, да соседи, видимо, подкармливали из жалости. В один день бедняга взял да повесился, обнаружили тоже, когда труп уже начал разлагаться. Никто, конечно, не интересовался их смертью, всё списали на пьянство. Так вот, слушай, эти-то двое, почитай, с весны снятся мне каждую ночь, совсем замучили. Вроде и не общалась с ними, и обиды они не могли на меня затаить… Странно всё это».
С весны 2005-го в дневнике то и дело встречаются такие слова, как счастье, идиллия. В том году мне было слишком хорошо, что родился «Переполох». Что ни день, с припиской «Какой замечательный день!», «Весна и этим всё сказано», «Такой день хороший. Многое успела, удовольствия от малого». Но есть нюансы. «31 марта 2005 года. Вроде обошлось малой кровью. Ни дня без приключений. Из-за этого перестала писать. Хотя есть что писать. Надеюсь, потом наверстаю по меткам, оставленным самой жизнью. Внутри какая-то пустота. Такое чувство, что превращаюсь в растение. Писать надо, когда само идёт, не заставлять себя, всё равно ничего не выйдет. Сегодня почему-то мало работы. И телефон оставил меня в покое. Нет большего счастья быть собой, ни прогибаясь ни перед кем. Пока в карманах есть пачка сигарет и деньги. Туяра видела моего бывшего. Хотела крикнуть: «Эй, муж Венеры!» - да воздержалась».
«1 апреля 2005 года. У меня выросли крылья! Весна, почти новый прикид, теплынь и какие-то грёзы сквозь слёзы. С утра прёт, ещё как прёт. Чувство-игра не помеха. У чувств отныне ручное управление. Лишь бы успеть законспектировать готовое. Только стихи пока ждут своего часа. Для этого надо, как минимум, влюбиться. Хочется выйти, наконец, на улицу, навстречу утренней заре. Но произведение не отпускает. Так легко ещё не писала». «12 апреля 2005-го. Сидя на работе, между корректурами пишу своё. Упустишь, ведь потом не поймаешь». «6 мая 2005-го. Только что потеряла нить. Упустила момент. Тратила себя на что-то иное, не подозревая, что рождена для прозы».
Весна. Проза. Счастье. Со стороны – ничего же не происходит. Я даже «забыла» влюбиться. Как по заказу, каждую весну влюблялась, к лету всё проходило, как сон, как утренний туман. Тут же одна писанина. Я бы сказала, не жизнь 38-летней, а тоска смертная.
Ищу зацепку – что побудило меня резко поменять няшный тон в прозе? «16 мая 2005-го. Надо было раньше родиться, чтобы знать, что к чему. Хотя эти знания – лишняя головная боль. От этой зловещей тьмы никуда не деться. Чёрная полоса. Чёрные мысли. Надо дождаться, чего, сама не знаю. По сути, всё же хорошо. Просто меньше думать надо о том, чего будто нет. Какие-то чудные сны с золотыми украшениями. Молча проглотила предсказание-видение подруги. В подобные вещи не верю. Тем более, если видения приходят во время её жуткого похмелья». Помню, о чём речь, но молча проскочу. Оно отчасти сбылось. Другое её пророчество о той, которую терпеть не могла, ещё не сбылось. Пророчество больше похожее на проклятье. Проклятье вернулось к ней самой… Желать смерти идолам бесполезно. У них свой календарь смерти.
Весь май восторги от вдохновения, от того, что прёт. В 38 это казалось подарком судьбы, в 58 превратилось в рутину. Весной 2005 ещё сочетала прозу со стихами, но последние всё реже. «Переполохом» и не пахнет. Неужели с таким восторгом и на пару с вдохновением писала чёрные комедии?
«15 июня 2005-го. Надо бы поискать переводчика с якутского на английский для Би-би-си». В то время, конечно, ИИ не было. Чует моё сердце, пахнет очередными упущенными возможностями. 16 июня в дневнике одни тезисы. Такие заметки обычно делаются для прозы. «Ты думаешь, с тобой была я? Я – не я, и это не считается». «Не надо Космоса нам. Растению достаточно земли». «Как жить иначе? Ответ в тебе самом». «Ты не видишь Юлию? Тогда включи воображение и дорисуй её за меня». Так, Юлия же персонаж из «Переполоха». Уже?
«Одним словом, в Хальджае всё по-прежнему, и, если отбросить несколько десятков лет, Юлии бы показалось, что она вернулась в детство. Через несколько дней глаза привыкли к картине запустения. И вообще, какое дело ей до всего этого, когда лето в разгаре, прекрасное якутское лето, кругом зелень, свежий воздух, рядом лес, в котором уже поспела земляника?! А какой запах! Так в городе не пахнет, да и вообще так пахнет только родина. Юлия отмыла до блеска полы, окна, повесила занавески, расставила в банках полевые цветы – и зажила в своё удовольствие». Если «грязная» книга начата была 27 июля того года, почему Юлия появилась раньше времени? Смутно припоминаю, что начала или хотела начать что-то другое, приторно привычное, и тем летом резко повернула, не туда. Что тогда писала изо дня в день?
«22 июня 2005-го. На работу с манатками. Полная неизвестность. Пишу о счастье, а счастья нет. Кто стёр мои счастливые моменты? Зато после всего этого само прикатит счастье. Так всегда бывает. На ровном месте нарисовалась одна проблема. Как же без проблем? Но такое чувство, будто несчастнее меня никого на свете нет. Что мне делать? Как вырваться из этого адского круга? Перечеркнуть всё одним махом? Да ты напиши на лбу вожделенное слово «Счастье» и будет тебе счастье. Всё же написала отрывок. Скоро ведь закончу. Неизвестно, что в издательстве решили. Надо бы позвонить, узнать. Всё, отбой, конец комедии. Хорош писать, жизнь ускользает». Я же хотела написать, а что случилось? Да ничего не случилось. Как всегда, половодье чувств.
«23 июня 2005-го. Не должна, не могу, не хочу влюбиться. Буду трижды дурой – перед самым отпуском и т.д. Саша Борисов на больничном. Завтра выходит». Очень надеюсь, что дело не в Борисове, пиджаке. «Вот и хорошая новость. Поговорила с Августом с издательства «Бичик». Говорит, добавь побольше действия, придумай заголовок, и мы сразу напечатаем. Как закончишь про зека тоже напечатаем. Хвалит за стиль, говорит язык сочный. Только слишком всё туманно, слишком много философии, для массового читателя не подходит. Вдруг позвонил император. Всем всё надо. И издательство торопит».
«1 июня 2005-го. Майскую зарплату получила – гора с плеч, а радости нет. Время опять заклинило. Скорей бы всё закончилось. У С. то же самое состояние. У неё ночевали. Адвокат приезжала повидаться со мной». О том, что С. умирала от похмелья, умоляла сказать, куда спрятала адвокатскую водку, ни строчки. Мы ночевали у них после совместной с дочерью первой и последней с ней фотосессии. Пришлось сказать, куда от неё спрятала бухло. Дочь потом рассказывала, как та с горла выдула за раз почти всю бутылку. С. потом оттуда эвакуировали к любовнику.
3 июня мы уже дома. «Быстро оклемались после дороги. Начала убираться. На ужин утка была. С мамой долго разговаривали. Давний школьный поклонник объявился. Мама, милая мама… Даже не верится, что меня здесь долго не было. Детей дома нет. Хочу взяться за прозу, да… Я что – герой труда? Спать хочу». Короче, в издательстве сказали, менять текст. Про дураков не Август сказал. Я – хороший корректор, потом и редактор, составитель. Это про чужие тексты. Своё менять – лень, да и жалко. 6 июня: «Сын мне свежие идеи подкинул». Но я всё ещё пытаюсь менять свой старый текст. Помнится, 14-летний сын подсказал мне, как писать, чтоб читали. Надо быть проще – больше действия, меньше болтовни, жёстче и острее. Того же хотели и издатели. 6 июня я чувствую себя счастливой и без текстов: «Я в своей комнате, одна. Хорошо! Я у себя дома. Оттого и счастлива. Хотя ухо болит, не хочется спать, сие счастье сну уступать. Отсебятину уберу, действия так сходу не вклинишь. Придётся заново писать. Беспокоит только телефон. Он не умолкает. Телефон – мой враг № 1».
Теперь без моего врага никуда. Никогда ничего заново не писала. Лень! Потому и появился «Переполох». Там на каждой странице действие, движуха. Переполох – мой потолок. Где мне теперь взять таких колоритных персонажей, как в этой книге? Из старой гвардии осталась одна Майорова Майя, которая путает извилины с морщинами, чтоб её. «Ещё одна голова торчит над забором: из-под нависших бровей поблёскивают узенькие глазки, торчит сивая бородка, на голове видавшая лучшие времена, выгоревшая на солнце шляпа, нижняя губа презрительно оттопырена, во рту трубка, из которой торчит «Прима». Время от времени Шляпа пускает клуб дыма: «Пуш!». Пялясь в окно на этот импровизированный мужской «клуб», Юлия забыла о страхе: изнасилование ей, видимо, пока не грозит. Она выскочила через окно и осторожненько приблизилась к соседскому забору – послушать, о чём же так оживлённо дискутируют местные горе-женихи. За забором назревал скандал. Акулов, этот Евсиков в худшем варианте, на голову возвышавшийся над самыми рослыми, подскочил к Момою (обладателя шляпы зовут Момой): «Ты – дурной человек, дурной!». Старик Момой – ещё один чудик улицы Дорожной – всегда про всех всё знает. И всегда не к месту что-нибудь да ляпнет своим поганым языком. Характер у Момоя препротивный, с утра до вечера воюет со своей единственной коровой, которая, подобно хозяину, с норовом: вечно опаздывает на вечернюю дойку, с ней что-то непременно случается. Момой, которого когда-то выгнали из школы: вместо учёбы мальчик удирал на кладбище и там спал среди могил, по-русски ни в зуб ногой. Он плевать хотел на то, что кричит ему этот русский. По своей привычке вставляет свою коронную фразу:
Мне крайне приятно, что я не одна, вдруг оказалась в одной песочнице, не скажу, с кем. Самокопание, как ширма, на самом деле писатель через себя любимого «осмысляет всё сущее». «У нас тут есть что осмыслить. Хватило бы жизни».
Потому шагну в пропасть, оставляя тут все ложные надежды последних дней. Пусть всё рушится как-нибудь без меня.