Знакомая дорога перестала быть знакомой километров за десять до въезда в город. Не то чтобы изменился пейзаж — те же чахлые перелески, те же поля, упирающиеся в низкое, свинцовое небо. Изменилось её внутреннее сопротивление. Раньше, все эти годы, тело напрягалось, стоило съехать с трассы на это областное шоссе. Сейчас же она вела машину почти на автопилоте, с неприятным, пустым спокойствием. Она везла урну с прахом матери хоронить в родную землю, и это последнее «надо» выжгло в ней всё — и обиды, и усталость от долгой болезни, и даже горечь.
Город встретил её мокрым снегом, который тут же превращался в грязь. Он не выглядел вымершим — просто съёжившимся, будто ему было холодно. Машины у подъездов, свет в окнах. Жизнь. Но не её жизнь. Её жизнь была за тысячу километров, в светящейся витрине её архитектурного бюро, в графиках, переговорах, в дизайнерской квартире с панорамными окнами. Здесь же была история, которая закончилась.
Ключ скрипнул в замке с тем же звуком, что и двадцать лет назад. Запах. Запах остановившегося времени: старая древесина, пыль, воск для паркета и слабый, едва уловимый шлейф духов «Красная Москва». Воздух в квартире был густым, неподвижным. Она поставила сумку и картонную коробку с урной на комод в прихожей — тот самый, об который она разбила лоб в пять лет, пытаясь достать до вазы.
Разбирать вещи надо было завтра. Сегодня — только осмотр. Она ходила по комнатам, как чужая. Маленькая гостиная с полинявшими занавесками, кухня с кафелем цвета яичного желтка, своя детская. Комната была почти пуста. Мать, видимо, давно превратила её в склад. Но на старой книжной полке, заваленной коробками, её взгляд зацепился за прямоугольник, обёрнутый в выцветшую синюю ткань. Сердце ёкнуло с недетской силой.
Она сняла свёрток. Пыль забилась в нос. Развернула. Плитка шоколада «Вдохновение». Засохшая, посеревшая. К ней была прикреплена канцелярской резинкой записка, сложенная вчетверо. Дрожащими пальцами она развернула пожелтевшую бумагу.
«Лен, только с завода! Держи, пока не растаяло. Встречаемся у “Голубого” в семь. Как договорились. Твоя С.»
Почерк был угловатым, юношеским. Сергей. Сенька. Её первая, самая настоящая и самая нелепая любовь. Ей было семнадцать, ему девятнадцать. Он работал на шоколадной фабрике учеником и тайком проносил ей плитки ещё тёплого, только что сделанного шоколада. А «Голубой» — это было их место, беседка у обмелевшей речушки, выкрашенная в дикий голубой цвет. Они мечтали уехать отсюда вместе. В Питер. Он — становиться художником (он тайно рисовал потрясающие комиксы), она — архитектором. Они строили планы на тех самых обёртках от «Вдохновения», рисуя на них города будущего.
И была та самая ночь. Ночь перед её отъездом — она-таки поступила, одна. Он не смог, не прошёл. Они сидели в «Голубом», и он молчал. А потом сказал: «Я тебя догоню. Ты только посвети». И подарил эту плитку. «Не ешь. Это наш талисман. Когда я приеду, съедим вместе».
Она не съела. Увезла с собой, в общежитие. Потом в первую съёмную квартиру. Она лежала в ящике стола, этот странный артефакт другой жизни. А потом… потом была учёба, сессия, новые друзья, первые проекты, взрослая жизнь, которая закрутила с такой скоростью, что обёртка «Вдохновения» затерялась где-то на дне памяти. Она не «съела» их талисман. Она его забыла. Мать, видимо, нашла её при переезде и сохранила. Как сохранила всё.
Лена села на пол, прислонившись к холодной батарее, и смотрела на плитку в руках. Она не плакала по матери — слишком много слёз уже было пролито у больничной койки. Сейчас сдавило горло от чего-то другого. От ясности. Она предала не его. Она предала ту девочку, которая верила, что шоколадная плитка может быть магическим кристаллом, хранящим обещания. Она стала умной, успешной, сильной. И абсолютно бесплотной, как будто её настоящая жизнь осталась здесь, в этой коробке с прошлым, а там, в сияющем офисе, жила лишь её умелая, выхолощенная копия.
Она не нашла его в соцсетях. Не стала искать. Это было бы слишком просто, слишком по-современному — найти и увидеть уставшего мужчину с пивным животом, читающего на аватарке «не добавляться в друзья». Она не хотела этого. Ей нужно было место.
Беседку «Голубую» снесли лет десять назад. Но речка текла всё там же. Она пошла туда пешком, засунув плитку в картон. Мокрый снег бил в лицо. Тропинку размыло, идти было тяжело. На месте беседки был пустой участок, заросший бурьяном, и чья-то покосившаяся лавочка.
Она села, достала плитку. Шоколад внутри, наверное, превратился в камень. Обёртка была хрупкой, почти рассыпалась в руках. «Только с завода!» — кричала яркая этикетка из несуществующего теперь прошлого.
Она разломила плитку. Не сломалась. Рассыпалась. Серые крошки посыпались на снег. Никакой магии. Только прах. Как в коробке у неё дома.
И тут её накрыло. Не слезами, а чем-то более важным. Ощущением непрерывности. Она не та девочка, и не та холодная женщина из бюро. Она — это всё. И её боль, и её мечты, и её предательства, и её верность. И прах матери, и прах шоколада — всё это было частью одной материи, из которой она состояла. Она не вернулась в юность. Она нашла её здесь, в себе. Не для того, чтобы жить ею, а чтобы наконец-то забрать с собой.
Лена аккуратно собрала крошки с обёртки в ладонь и поднялась. Ветер тут же подхватил серую пыль и унёс над тёмной водой реки. Ничего не осталось в руке. Только ощущение лёгкости, которого не было всё долгое время болезни матери.
Она шла обратно, и город уже не казался таким враждебным. Он был просто местом на карте. Местом, где точка её сборки сместилась, заняв, наконец, правильное положение — не в прошлом и не в будущем, а в стремительном, мокром от снега, настоящем. Завтра она похоронит мать, разберёт квартиру и уедет. Но уже не с пустотой внутри, а с этим странным, новообретённым грузом — целой собой.
