покрасневшие руки в карманы, и смотришь на коробку в снегу. Долго смотришь, до красно-синего мелькание перед глазами, и плачешь, и тебе не стыдно.
А после рождества ты возвращаешься на то же место, как преступник возвращается на место преступления – в жалкой, смутной надежде, что Бог услышал тебя. И видишь елочку наряженной, и застываешь, как пораженный громом. Ты успеваешь подумать, что Эвридика повесила и синие шары тоже – а это нарушение правил – но тут же отбрасываешь свою глупую мысль. Потому что ничто уже не имеет значения, ни выигрыш, ни проигрыш, ни соблюдение каких-то условностей. А важно то, что ты ощущаешь – спиной, затылком, всем телом, что ты в лесу не один. Он здесь, совсем рядом, в двух шагах от тебя – тот, кто нарядил елку. Он дышит тебе в затылок. Он смотрит на тебя взглядом, полным любви, ведь что, как не любовь, могло привести вас обоих в эту белую глушь, в эту вселенскую пустоту, за грань скорби и отчаяния. И, весь покрываясь холодным потом, ты спрашиваешь – чуть слышным, застывающим движением губ, не вслух, а как будто вовнутрь себя: «Эвридика? Лена... это ты?»
Может быть, это призрак. Или кто-то совсем посторонний – решил подшутить над тобой. А может, он вовсе тебя не знает, а просто играл с миром, с елкой, с лесом – в какую-то свою, тебе не ведомую игру. Но где-то над головой, в морозном потрескивании веток, в тихом шуршании оползающего снега, зарождается шепот: «Не оглядывайся, Орфей... Не оглядывайся! Пока я не выйду из тени на свет...»
Принцесса
А потом мне приснился мальчик... Очень маленький и несчастный, которого никто не любит. Ни бабушка, ни папа, а мамы у него нет. Она умерла, а как и когда ему никто не рассказал. Зато у него есть белая персидская кошка по кличке... нет, по имени Принцесса. Она целыми днями лежит на диване – зеленоглазая и курносая, мягкая, как пуховая перина – и мальчик, приходя из садика, ложится рядом с ней. Он не знает, любит ли его Принцесса, но от нее исходит тепло и нежность. От нее исходят странные звуки, похожие на бульканье воды в большой кастрюле. Их слышишь – и боль засыпает. Мальчик думает, что так уютно и хорошо бывает только рядом с мамой... а еще рядом с кошкой, для которой он – все равно что большой котенок. Он читает сказки про Белоснежку и Золушку, и про Кота в сапогах, и про Спящую Красавицу, и про Волшебника из Страны Оз. А кошка мурлычет ему прямо в ухо, и облизывает лицо шершавым розовым язычком, от которого мальчику смешно и мокро – и обоим хорошо.
Папа целыми днями пропадает на работе, а когда приходит домой – ругает мальчика. А бабушка выговаривает внуку с утра до ночи.
«Ты же не девчонка! Что ты лежишь на диване с книжкой и кошкой? Иди, поиграй в машинки!»
«Что ты читаешь про Золушку и Белоснежку! Это девчачьи сказки. Может, тебе еще и платьице сшить? Ты же мальчик! Иди, поиграй в войну!»
И мальчик опускает голову, краснея от стыда, и прижимается щекой к мягкому боку Принцессы. Он зарывается носом в душную шерсть и хочет умереть – просто так, без всякой войны. А у кошки мордочка плоская, и ей тяжело дышать.
Однажды утром Принцесса не просыпается. Она лежит под елкой, как рождественская игрушка, и ее зеленые глаза поблескивают мутно – осколками бутылочного стекла. Мальчик берет ее на руки и тормошит, и гладит безвольное тельце, и целует ее в курносую мордочку, и в нос, и дышит с ней в унисон, и дышит за нее – но она не оживает. И глаза блестят все так же стеклянно.
«Тьфу, - говорит бабушка, - кошка померла. Да и ладно – она была очень старая».
«Какая гадость, - морщится папа, собираясь на работу. – Выброси ее в помойку».
И мальчик убегает из дома.
Он идет по зимнему лесу с мертвой кошкой на руках и рыдает, как девчонка. Но некому его упрекнуть. Ему в сапожки набился снег, а за шиворот с дерева упала сосулька. Но он бредет – упрямо, не чувствуя холода, пока тропа не кончается, упираясь в одинокую, словно белым пуховым платком укутанную елочку. Она совсем не большая, ростом не выше мальчика, яркая и красивая, как на картинке. Под этой елочкой он и хоронит в снегу свою любимицу, понимая, что это только до весны. А когда снег растает, маленькая белая кошка останется голой и беззащитной, на мокрой земле – на съедение лесным зверям и птицам. Но больше он ничего не может для нее сделать.
Мальчик думает, а вдруг Принцесса не умерла, а только заснула? И как та спящая красавица из сказки очнется от поцелуев весеннего солнца? Все может быть... Он хочет положить на ее могилу немного цветов. Но их нет – всюду сухой, рассыпчатый, морозный декабрьский снег. Белая, безжизненная пустыня.
Но в снегу кто-то оставил коробку с красными и синими стеклянными шарами... И мальчик наряжает елку.
(с) Джон Маверик
Зеркало - 2. Эвридика
Пусть нежным будет вечер. Не мороз,
а свет ложится инеем на крыши.
Серебряны цветы далёких звёзд,
А звуки глуше, разговоры тише.
Не нарядить ли ёлку? Новый год
Шагает по двору бездумно, стыло.
Ты стол накрыл, но знаешь, не придёт
Никто на праздник. Пусто и уныло.
Вино из одуванчиков горчит
и пахнет летом... Пьёшь его глотками.
Как будто взял у времени в кредит
Немного солнца... Тихо догорает
На крыше луч последний. Ты встаёшь,
Бормочешь: прогуляться бы немного.
От островка тепла в глухую ночь
Уводит по окраине дорога.
Ты не идёшь - плетёшься через лес.
Снег лезет в рот и нос, глаза и уши.
Лес мягок и заснежен до небес,
До самых острых ёлочных верхушек.
Ты не Орфей, но в зимний белый ад
Отправился в декабрьскую среду.
Тень Эвридики мается в кустах
И стелется доверчиво по следу.
Не оглянись и память не спугни,
Она не отзовётся, не ответит.
Но эти осторожные шаги
Ты помнил много горестных столетий.
Тропинка обрывается, пора.
Вот эта ёлка с синими шарами.
Она стоит в осколках серебра,
Украшена морозом и ветрами.
Как будто небо пало хрусталём -
Осыпана таинственной лазурью.
А помнишь, наряжали вы вдвоём,
Смеялась Эвридика, мёрзли руки.
Но в ёлочных шарах простыла синь.
Мелькнули вехи, города и люди.
А шорох за спиной невыносим,
И тянет обернуться - будь что будет.
Верхушки елей охватила дрожь,
Их ветер треплет яростный и хлесткий...
А может, просто сядешь и умрёшь,
Вот здесь, на этом вечном перекрестке.
