Разбирать квартиру бабушки было как археологические раскопки в пластах консервированного времени. Марта откладывала это два года — сначала горевала, потом было некогда, потом просто страшно. Страшно нарушить тишину этого места, где на антресолях жили фантомы, а в шкафу с шифоньером пахло нафталином и прошлым веком.
Она приступила к самой сложной части — письменному столу бабушки Ольги. Нехитрая советская «стол-книжка» с ящиками, которые туго выдвигались. Верхние были завалены пачками писем, открыток, счетов. Марта механически сортировала: выбросить, оставить на память, посмотреть. В глубине нижнего ящика, под стопкой вязальных журналов, её пальцы наткнулись на что-то твёрдое и обтянутое тканью. Она вытащила. Тонкая, потёртая папка с завязками. Внутри лежали не фотографии, как она ожидала, а школьные тетради в коричневых бумажных обложках. На первой было выведено аккуратным, округлым почерком: «Дневник. 1969-1971 гг. Лидия С.».
Лидия. Имя мамы Марты. Бабушка хранила мамин девичий дневник.
Марта осторожно открыла первую страницу. Маме было бы сейчас пятьдесят пять. Она жила за тысячу километров, они говорили раз в неделю по пятнадцать минут о погоде и здоровье. Их отношения были ровными, прохладными и предельно далёкими. Марта всегда считала маму человеком не от мира сего — тихой, ушедшей в себя библиотекаршей, чья жизнь состояла из книг, чая и тихих укоряющих вздохов в адрес дочери, которая «слишком много хочет от жизни». Марта же рвалась вперёд: карьера в маркетинге, переезд в столицу, развод, новые отношения. Мама казалась ей эталоном несостоявшейся, осторожной жизни.
«3 сентября 1969 года. Встретила его сегодня после школы. Он стоял у памятника Ленину с ребятами, курил. Посмотрел на меня, и у меня всё внутри перевернулось. Его зовут Виктор. Он из 10 “Б”…»
Марта улыбнулась. Банальность. У каждой девочки в дневнике был такой Виктор. Она отложила тетрадь, решив просмотреть её вечером, за чаем, из любопытства. Но вечером, устроившись на бабушкином диване под торшером, она уже не могла оторваться.
Дневник был не просто фиксацией событий. Это был голос, которого Марта никогда не слышала. Её мама, Лида, оказывается, была мятежной, страстной, отчаянной. Она сбегала с уроков, чтобы пойти на реку с Виктором. Спорила с учителем истории («он тупой сталинист!» — было выведено с тремя восклицательными знаками). Мечтала поехать в Ленинград и стать журналисткой, «чтобы говорить правду». Она писала стихи. Плохие, наивные, искренние.
«5 мая 1970 года. Сказала дома, что буду поступать на журфак МГУ. Отец ударил кулаком по столу и сказал: “Чтоб духу твоего здесь не было с такими мыслями”. Мама плакала. Виктор говорит, надо бежать. Я готова. У нас план…»
Марта читала, и у неё холодели пальцы. Она не знала этого. Ни про деда-тирана (он умер, когда ей было пять, и остался в памяти добрым стариком с конфетами), ни про эти планы побега. И что было дальше? Она лихорадочно перелистывала страницы.
Дальше был разрыв. Виктор испугался. «Он сказал, что не может пойти против моей семьи. Что мы должны быть благоразумными. Благоразумными! Я ненавижу это слово».
Потом — поступление не в МГУ, а в местный пединститут. «Решение принято. Буду учителем русского языка. Отец доволен. Мама говорит, что я поступаю правильно. Почему правильное всегда такое мёртвое?»
Страницы становились всё скупее. Появились сухие записи о лекциях, потом — о практике в школе. Исчезли стихи. Исчезли восклицательные знаки. Почерк стал ровнее, калиграфичнее, безжизненнее.
Последняя запись, датированная июнем 1971 года: «Встретила Сергея. Он работает на заводе, спокойный, серьёзный. Мама говорит, что это надёжный человек. Пожалуй, она права. Надёжность — это сейчас главное. Виктор женился на той, из бухгалтерии. Всё кончено. Кончена и Лида. Начинается Лидия Ивановна. Прощай».
Марта закрыла тетрадь. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая только тиканьем бабушкиных ходиков. Она чувствовала, как по её щекам текут слёзы, но плакала она не о маме. Она плакала от стыда и ужасающего прозрения.
Ведь она, Марта, всю жизнь презирала в матери эту самую «надёжность», эту осторожность, эту жизнь в футляре. Она видела в этом слабость, отсутствие амбиций. А мама… мама не была такой от рождения. Её сломали. Системно, методично, любящими руками родителей, которые хотели для неё «стабильности». Её мятежный дух убили не карательные органы, а быт, страх и слово «благоразумие». И она, Марта, с её «смелостью», на самом деле просто воспользовалась плодами той битвы, которую мама проиграла. У неё была возможность выбирать, потому что мама когда-то не смогла. И вместо благодарности она все эти годы свысока осуждала её за шрамы.
Она взяла телефон. Руки дрожали. Набрала номер.
— Алло, доча? — голос матери был как всегда, ровный, немного усталый.
— Мам… — голос Марты сломался. — Мам, я в бабушкиной квартире. Я… нашла твой дневник.
На той стороне провода воцарилась такая долгая пауза, что Марта подумала, что связь прервалась.
— Зачем ты его трогаешь? — наконец прозвучало. Голос был не злым, а истощённым, обнажённым.
— Я прочитала. Прости.
— Тебе нечего прощать. Это просто глупости девочки.
— Это не глупости! — вырвалось у Марты. — Это… это была ты. Настоящая. Почему ты никогда ничего не рассказывала?
Снова пауза.
— Что рассказывать, Мартуша? Историю о том, как меня сломали? Это не интересно. Это скучно. Ты же всегда говорила, что ненавидишь скучные истории.
Марта сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели.
— Я была дура. Я не понимала.
— Ничего. Жизнь. — Мама вздохнула. — Выбрасывай его, этот дневник. Нечего старому праху лежать.
— Нет! — резко сказала Марта. — Я не выброшу. Я… я отвезу его тебе. Или сохраню. Это важно.
— Для кого важно? — в голосе матери прозвучала лёгкая, горькая усмешка. — Для меня эта Лида давно умерла. Я к ней привыкла. Она мне не мешает.
Марта поняла, что это правда. Мать смирилась со своей тенью. А вот она, дочь, — нет. Теперь она будет знать, что её «сильная» мать когда-то была огнём. И что этот огонь погасили. И это знание навсегда изменит её собственную жизнь.
— Мам, я приеду в следующем месяце. Надолго. Мы… поговорим.
— О чём? — с искренним недоумением спросила мать.
— О Ленинграде. О журналистике. О Викторе. Обо всём, о чём ты тогда хотела говорить, а тебя не слушали.
На этот раз пауза была совсем короткой. Марта услышала на том конце тихий, похожий на всхлип, звук.
— Ладно, — прошептала мама. — Приезжай. Только дневник… не привози. Оставь его там. Пусть там и остаётся.
Разговор закончился. Марта сидела в полутьме, прижимая к груди тонкую тетрадь в коричневой обложке. Она была тяжёлой, как надгробная плита. Но под этой плитой было не тело, а заживо погребённая душа.
Она не стала нарушать просьбу матери. Она не повезла дневник. Но она купила точно такую же тетрадь, в такую же коричневую обложку. И в самолёте, летя к матери, начала писать свой. Не про мужа, не про работу. Она писала историю Лиды. Так, как она её поняла. Со стихами, с планами побега, с несбывшимися мечтами. Она не знала всех деталей, поэтому дописывала их сама, давая той девушке то, чего у неё не было, — другую развязку.
Когда она обняла мать на пороге её хрущёвки, та показалась ей хрупкой, как та самая папиросная бумага в дневнике. Они пили чай, говорили о пустяках. Но теперь за каждым словом матери Марта слышала эхо того другого голоса — яростного, молодого. И когда мать сказала своё обычное: «Ты бы поосторожнее, не гонись так», Марта не закипела, как обычно, а просто кивнула: «Я знаю, мам. Но иногда нужно гнаться. Ради тех, кто не смог».
Мать посмотрела на неё долгим, проницательным взглядом. В её глазах что-то дрогнуло, будто давно заснувшее создание пошевелилось во сне.
— Ну, смотри, — только и сказала она, доливая чай.
Но когда Марта уезжала, мать, стоя в дверях, вдруг произнесла совсем тихо:
— А Виктор… он, оказывается, всё-таки уехал в Ленинград. Год спустя. Стал инженером.
Марта обернулась.
— А ты?
— А я стала Лидией Ивановной, — мать улыбнулась той самой усталой, покорной улыбкой, которая всегда раздражала Марту. Но сейчас в этой улыбке Марта увидела не покорность, а тихое, трагическое достоинство человека, который нёс свой крест, не роняя его. — Это тоже профессия.
Дневник остался в бабушкином столе. Марта завязала его на те же самые завязки и положила обратно под вязальные журналы. Пусть спит. Но его копия, написанная её рукой, теперь жила в её ноутбуке. И когда ей было страшно сделать смелый шаг, она открывала файл и читала про Лиду 1970 года. Не для того, чтобы пожалеть. А для того, чтобы сделать это за неё. Чтобы её собственная смелость стала памятником материнской несбывшейся юности. Чтобы один несделанный побег из прошлого наконец-то состоялся — в будущем её дочери.
